Николай Старинщиков – Томление духа (страница 6)
– Нашли чему удивляться, если человек всю жизнь таким был. Даже замуж толком не вышла.
Эмма потянулась к сумочке, вынула визитку. Ножовкин Сергей Александрович. Дела уголовные и гражданские. Позвонить, что ли? Хотя бы узнать, как в таких случаях следует поступать… А потом ехать. Надо бы только определиться.
Подумала и тут же забыла, потому что опять зашел разговор про Германию – про то, как живется там русским немцам, – там же Европа, политика. И снова пришлось рассказывать, как приехали, как жили в пункте временного размещения, пытаясь соображать на советский манер: «Всё у нас родное, всё общее…»
– Мы там вроде как в стороне живем – никаких политических баталий.
– А правительство?
– Как вам сказать… Оно не придает нам особого значения. Им бы своих умять, бывшую ГДР. А с нами они не считаются… С нашими культурными особенностями, с нашим наследием в головах. По паспорту мы немцы, значит, и по духу должны быть немцами. Короче, бултыхаемся своими силами, и многие так и остались советскими. Сначала даже не знала, как на трамвае проехать…
– Вот даже как…
– А как бы вы думали! Гельмут Коль предложил – мы и кинулись… на историческую родину. С деньгами там, правда, лучше, чем здесь. Кто нас там знал, кто мы такие, немцы из России! Меня лично связывает лишь графа в паспорте – национальность. Остальное как было русским, так и осталось. Так что пришлось мне там хреново. Это ж другая вселенная. Ты приезжаешь в чужую страну без знания языка, с парой чемоданов – и не знаешь, как на трамвае проехать. Бред, конечно, но так было. Именно так.
Глава 5
АХ, МУХА, – БУДЬ ТЫ НЕЛАДНА!
Под утро Ножовкина разбудил чей-то стук. Кто-то долго и нудно долбил на кухне в окно. Однако Ножовкин оставался в постели, не желая ступать по холодному полу. Надоест – уйдут. В такую рань только и спать.
– Ну что тебе надо?! – послышался материн голос. – Михалыч, ты что ли?
За окном кто-то невнятно бубнил.
Мать загремела кованым крючком (открыла дверь) и пошла в сени. Затем вернулась, и Ножовкин понял, что стучал Санька Карасев.
– Анна Егоровна, – бубнил Карась. – Сетки проверить надо, а силы нету. Рыба передохнет. Налей, а?
– Ить нету…
– Рыбки закопчу…
– К вам стучалась вчера, а вас не было никого. Может, вы спали с Марией. Сам же говорил, чтоб сразу сказала, как мой приедет…
– Загудели… – Наступила тишина, затем – чавканье. – Ну, я пошел, тетя Аня. Спасибо. Ты меня знаешь….
Вновь тихо хлопнула дверь, и наступила тишина.
– Какая ему рыба! – подал голос Ножовкин. – Навернётся из обласка!
– Ничего не поделаешь – просит, – отозвалась мать и раскашлялась. – Не могу отказать – ведь он же теперь мой сосед… Надо крепиться. В баню зовут всё время. Они хорошие с Маней. А запьют – близко не подходи. Вот опять облик потеряли…
– Приносит хоть рыбу-то?
– С прошлого раза в сенях лежит – почистить надо.
– Протухла, поди.
– Там же холодно. Сегодня почищу и пожарю… Или уху сварю. Чё лучше?
Ножовкин ответил уклончиво:
– Как хочешь…
– Ну, тогда я пожарю сковородочку. И уху сварю, – планировала мать.
– Вставать надо, – решил Ножовкин .
– Еще рано. Часы вперед чешут на целый час. Спи. Я тоже еще посплю…
Ножовкин удивился. Действительно, с чего это вдруг? Повернулся на другой бок и сразу заснул.
Через какое-то время с горы, тарахтя, пролетел мимо окон «Запорожец», и Ножовкин очухался ото сна. Беленая стена магазина ярко светилась – день был в разгаре. В голове метались тяжелые мысли: «Приехал помочь и валяюсь…»
Ножовкин встал, оделся и вышел в огород. Собака привычно бросилась в ноги и завиляла хвостом. Хорошая собачка. Она ни разу его не видела до этого, однако даже не тявкнула в первый день, признав за родню. Чудеса! Никого не пропустит мимо, чтоб не облаять, а ему улыбается. Эх, душа ты собачья…
Стукнула калитка, с улицы вошла мать.
– За хлебом ходила, а то у нас кончился.
– Пора за дела. – Ножовкин огляделся по сторонам. – Время не ждет…
– Успеешь еще. Наработаешься…
Мать вкладывала в эти слова особый смысл: начнет сынок торопиться – готовь чемодан.
– Успеешь, – повторяла она. – Приехал – и сразу за дела…
– Думал, здесь всего лишь стена, а тут и тополь, и стайка и провод… Изоляция истрепалась. Замкнет – и пожар!
– А мне сказали, что так надо. Электрик говорил.
Ножовкин усмехнулся:
– У тебя квартира другим концом запитана, а от этого провода – одна лишь лампочка во дворе…
Он показал на фонарь, висевший над дверью, и шагнул к дому, полагая, что тема исчерпана.
Матушка сплющила губы.
– Не знаю, про чё ты говоришь. Этот столб никакой роли не играет…
От подобного разворота Ножовкин подпрыгнул. Как не играет! И стал развивать историю: дует ветер, провода бултыхаются, трутся друг о друга. Короткое замыкание – и кирдык. Или провода оборвутся. И будут лежать с напряжением… И тут на них наступают голой пяткой. Или промокшим ботинком…
Мать при этом стояла на своем:
– Они говорили, что им так и надо висеть.
– Придумали…
На соседнем крыльце показался Прибавкин, спустился к тропинки, подошел к Ножовкину и поздоровался за руку.
– Хоть ты ей скажи! – выходил из себя Ножовкин. – Нормально это или нет, когда провода перехлёстнутые?!
Прибавкин поднял голову, переспросил:
– Провода?
– Они же могут замкнуть!
– Запросто… Они вообще на одних махрах держатся.
– А лампочка? – опомнилась мать.
– Изнутри подключим, – говорил сын.
– На столб лезть надо, а я не медведь с когтями, – цеплялась мать.
Прибавкин вдруг рассмеялся:
– У нас же служба своя в поселке. У меня все телефоны записаны – куда и кому. Идите, звоните…
Втроем они еще какое-то время стояли, ведя хозяйские разговоры с пятого на десятое. Ножовкин поворачивал к главному – в чем раствор месить, гравий таскать… Тележку бы надо для этого…
– Тележка имеется, – оживилась мать.
Она подошла к погребу, сняла сверху ворох клеёнчатых обрезков – под ними оказались небольшие колеса.