Николай Старинщиков – Томление духа (страница 8)
– Кто не дает?!
– Вот и давай! Прямо сейчас, пока не совсем еще! Чтоб сейчас же она была здесь!
– Где?
– А вот перед этими окнами! – ответила мать, впиваясь глазами Карасю в лицо.
– Айда, Ножовкин! – Карась поднялся со стула, дрожа и захлебываясь от нетерпения. – Сейчас перетащим под окна. Сюда, что ли?
Он показал пальцем в окно.
– Сюда.
– Ну, тогда пошли быстрее.
На улице они увидели Прибавкина, кликнули с собой и втроем пошли на половину Карася – в просторный двор. Во дворе им попался сын Карасевых – того тоже привлекли к работе.
На огороде они оторвала от земли ванну и, сгибаясь под тяжестью, потащили в палисадник к Ножовкиных. Емкость обросла бетонной шубой, тянула книзу.
– Всего и делов-то! – пыхтел Карась. – Каких-то пять секунд…
Мать встретила их у ворот. Вот и слава богу, будет в чем месить.
– А гравий – вон он. – Карась ткнул ладонью Ножовкину в плечо. – Видишь кучу у моих ворот? Бери хоть весь. Это остатки. Мне он теперь не нужен. Я всё забетонировал, что надо было. Знаешь, сколько он стоит?
Ножовкин не знал.
– Я тоже сейчас не знаю. Но много, – говорил Карась, поднимаясь в квартиру.
Мать уже накрывала на стол.
Пригладив косматую голову, Карась тут же нырнул к столу.
– Давай, выпьем, а то трубы горят, – гудел он треснутым голосом. – Егоровна, извини ради бога.
– Ничего. Вы друзья, в школе вместе учились…
– Со средним… – уточнил Ножовкин.
Карась поднял рюмку:
– Выпьем за встречу и за наше здоровье. Нет, лучше за здоровье наших матерей – отцов у нас нет, так выпьем за мамок!
Он зажмурил один глаз, поднес к губам рюмку и, запрокидывая голову, стал тихонько цедить водку сквозь зубы. Когда рюмка оказалась на столе, второй глаз отворился.
– Интересно ты пьешь, – удивился Ножовкин.
– Пока глаз не зажмурю – не выпью. Не могу обоими смотреть на нее, проклятую…
Он хихикнул и тут же икнул.
Ножовкин вставил меж губ рюмочное стекло и резким движением, запрокинув голову, в два глотка выпил содержимое. У него тоже был свой способ расправы с напитком.
Стали закусывать. Ножовкин ел свежие помидоры, огурчики. Карась между тем сразу как будто бы сник, губы у него потянуло книзу. Отломив кусочек хлеба, он понюхал его и вернул на край стола, словно это был не хлеб, а что-то несъедобное.
– Закусывай, Санька!– строжилась мать. – Тебя же опять развезет!
Тот мотнул головой:
– Я ем, ем. Не беспокойся…
– Вижу, как ты ешь!
– Я всегда так ем…
Губы у Карася распластались в пьяной улыбке.
– Мне бы робу и сапоги, – вспомнил Ножовкин.
– Это будет, сейчас…
Карась поднялся, двинул плечами, точно проверяя невидимые крылья, и скрылся за дверью.
Вскоре он вновь стоял на кухне, держа за голенища резиновые сапоги. В другой руке оказалась спецовка.
– Какой размер носишь, Сережа?
– Сорок третий…
– Как раз твой размер. У меня сын в них работал. И куртка с брюками. Но ты особо не торопись. Мы поможем… Нас двое мужиков, а ты один.
Опустив сапоги и спецовку на пол, Карась присел к столу.
– Мама, а ты что с нами не выпьешь? – спросил Ножовкин.
– Голова что-то шумит – видать, от обогревателя. Хоть бы отопление дали скорей.
Карась чмокнул губами:
– Скоро дадут… ремонт у них. Ох, Егоровна, полегчало как сразу…
– Закусывай!
Ножовкин наполнил рюмки, выпили, закусили. Карась стал расспрашивать Ножовкина – кем работаешь? Прокурором?
– Я в милиции был… Теперь на пенсии по выслуге лет.
– И работаешь?
– Адвокатом…
– Короче, в суде. Нам всё равно – прокурор ты или судья. Я этого пса, который у тебя там живет… – он покосился в сторону умывальника, – сразу предупредил, когда скандал у вас вышел. У нее, говорю, сын прокурором работает…
– Адвокатом…
– Не вижу разницы. В суде… Он, говорю, тебя приедет и размажет по стенке. Ты его, говорю, пока что не знаешь…
Карась принялся было мастерить цигарку, Ножовкин предложил сигареты. Они закурили, вышли на крыльцо.
– На табак перешли, на самокрутки, – продолжал Карась. – На сигареты денег нет. Скоро самосад разводить будем с этой жизнью. Но ладно об этом. Ты этого козла… – Карась косился в сторону бродящего по огороду Прибавкина. – Если что скажет, прижми сразу. Тебя учить не надо. Ты прокурор. Сделай ему по ушам, чтоб не крякал… – Карась икнул, выпустил дым. – Если что, мы его сами прижмем…
Взор у него вдруг помутнел, и тело, как видно, совсем размякло. Вот и поговорили.
– Давай-ка я тебя домой отведу, – решил Ножовкин, пытаясь удержать вдруг потерявшее упругость тело соседа.
– Я сам, – встрепенулся тот. – Давай, Серый. Поплыл я…
Ножовкин закрыл за ним калитку и вернулся в дом. Матушка, свернувшись калачиком, лежала теперь на постели поверх одеяла.
– Проводил? – спросила она.
– Давай, говорю, доведу до дому – не хочет.
– Дойдет. Не маленький…
– Постарел…
– Я думала, вы друзья.