Николай Соболев – Полудержавный властелин (страница 32)

Волк молча исчез, но его рык донесся из сеней даже через две закрытые двери.

— Причина?

— Князь-Дмитрия колоду при въезде в город сронили на землю.

Я опять непонимающе вылупился на покладника.

— Слух пошел, что дурное знамение, за грехи наши и паче прочего за то, что на Москве латинян привечают. Да немцы ливонские себя предерзко в городе ведут, как не выйдут, одно неподобие! Да еще шепотки пошли, что иноземцы князя уморить хотели.

Вот же ж… Масс-медиа никаких нет, один дурак ляпнул — другой подхватил. Впрочем, и с масс-медиа ничуть не лучше, тоже мастера пургу гнать. И хорошо, если не с умыслом.

— Кто слухи распускает, дознался? Сам ли или чьим наущением?

— Ищем, княже.

От Ливонского двора, что встал на Волоцкой дороге, за Черторыем, примчался посыльный — людишек все больше, в соседних церквах в набат ударили. Вот народец заводной, поболеть толком не дают…

Несмотря на протесты Маши, велел поседлать Скалу и с рындами и второй сотней отправился гасить возмущение. Конь у меня совсем взрослый стал и хитрый, в галоп не любит, предпочитает легкой рысью или шагом, но Москва городишко маленький, за десять минут добрались.

Народу на поле за ручьем собралось действительно много, а со стен Ливонского двора тревожно поглядывали обитатели — в толпе внизу мелькали не только дубины и вилы, но и копья. Неровен час еще какой дурак решит немцев подпалить — вообще греха не оберемся. И чего ливонцы в это место так вцепились? Ну да, с одной стороны двор прикрыт Черторыем и Козьим болотом, но я же предлагал им встать на Яузе, там и спокойнее, и народу постороннего меньша, да и стража что с моего загородного двора, что с Яузского городка всегда рядом. Тут же всех преимуществ — на пять верст к Риге ближе, вот и все.

Мы потихоньку встали за спинами первой сотни, послушать vox populi.

— Не по старине!

— Латиняне проклятые!

— Гнать иноземцев! — ого, а это уже что-то новенькое.

— Греки неподобным образом детей учат!

— Чехи еретики! У них под плотинами черти водятся!

Ну и все такое прочее в том же духе, натуральная ксенофобия в естественной среде обитания. И это при том, что с татарами уже двести лет в одном государстве живут, могли бы и попривыкнуть к тому, что в мире существуют чужаки.

Из-за спин своих воев я видел — полно знакомых лиц, многажды встреченных на улицах, на Торгу, на вымолах. В городе от силы тысяч пятьдесят живет, за двенадцать лет если не с каждым, то с каждым вторым наверняка сталкивался. Вон того видел, как из Козелиной корчмы выкидывали, там группка шиховских прикащиков да грузчиков собралсь, еще поодаль вроде бы ховринские…

Тронул Скалу коленями, начал понемногу продвигаться, пока впереди не выросла широченная спина громадного, как медведь, мужика, державшего на плече кузнечный молот.

— Никеша, ты ли это?

Молотобоец раздраженно повернулся, увидел меня и заполошно скинул шапку.

— По здорову ли, княже!

— Бог милостив, Никеша. Давай-ка, расчисть мне дорогу к воротам.

Великан двинулся вперед, покрикивая «Разойдись! Расступись! Дорогу князю!» и легко отшвыривая тех, кто замешкался. Наш клин шел за Никешиной спиной, как за ледоколом — сперва я, потом рынды, следом дворские. Возмущенный поначалу ропот потревоженной толпы по мере продвижения сменялся узнаванием — народ стихал и кланялся, но общий гул никуда не делся и я сообразил, что перекрыть его мне пока силенок не хватит.

— Стрига, а ну-ка свистни, чтобы все замолкли!

Вот если с кого Соловья-разбойника и писали, так это со Стриги — вложив два пальца в рот, Оболенский свистнул так пронзительно, что стоявшие рядом покачнулись.

— Чего шумим, православные?

Слабый мой голос зычно продублировал глашатай-бирюч.

Толпа взорвалась перечислением обид от злодеев-иноземцев, которые с любопытством смотрели на разворачивающуюся под стеной двора сцену, поблескивая лезвиями, напяленными касками и кольчугами. Эх, жаль Ипатия в Москве нет, уж он бы сейчас выступил, сбил накал!

Когда первый вал обвинений иссяк, я поднял руку и дождался тишины.

— Я так смотрю, москвичей тут нет, одни пришлые?

От такого оскорбления толпа аж задохнулась — как же так, жителей стольного града посчитали за понаехов и замкадышей!

— Вот ты, Никеша, скажи, сколь в твоей кузне заказов от чехов да немцев?

— Ну… — свел брови к переносице молотобоец, — добрая четверть будет…

— А ты, — я уставил палец на грузчика из шиховских, — в неделю три или четыре дня иноземный товар таскаешь?

— Три…

— И всем вам прибыток от торговли да работы, что чужаки дают, не нужен?

В толпе загомонили, зачесали в затылках, но проявилось несколько очагов, в которых мутили соседей один-два заводилы. Фома, сопровождавший наш выезд, поймал мой взгляд и успокаивающе кивнул — мол, вижу, княже, займусь.

На одного из таких заводил я и указал пальцем:

— Ты! Да-да, вот ты, в вышитой рубахе, иди-ка сюда, да расскажи всем, что тебе не по нраву.

Голосистый мужичок заозирался, но я держал уставленный перст и его понемногу выпихнули из толпы под мои светлые очи.

— Так что тебе не нравится?

— Иноземцы заели! Чехи да немцы проклятущие!

— Да? А не тебя ли я недели две назад в корчме у Коранды видел, как ты пиво нахваливал?

Послышались смешки, но мужичок не смутился, а пошел ва-банк:

— Христу не так молятся!

— А ты что, поп, коли знаешь, как надо?

Смешки стали громче — на попа мужичок никак не походил.

— Так они крестное знамение слева направо кладут!

— А скажи мне, умник, как господь наш Христос знамение клал, что об этом в священных книгах написано?

Он было раскрыл рот, но, видать, сообразил, что вступает на скользкий лед толкований, где каждое слово может обернуться ересью и повлечь такие неприятности, перед которыми даже перспектива порки — сущий пустяк. Глаза его забегали в поисках куда бы смыться.

— Вот то-то, не нашего это ума дело, на то патриарх есть и святые старцы в монастырях. Так что, люди московские, расходитесь подобру-поздорову, — закончил я свою речь, искоса наблюдая, как ратные и люди Хлуса по одному выдергивают из толпы зачинщиков.

— А чо немцы дерзят да заносятся? — вполголоса прогудел Никеша, но его полголоса услышали все и снова заволновались.

— Немцы — мои гости и разбираться с ними мне. Коли вас какой немец обидел, придите ко мне и я на них сыщу. А коли кто и дальше будет к бунту склонять или с дубьем по городу бегать — не обессудьте, и вам достанется.

Под командой Волка и Стриги дворские теснили толпу конями и понемногу выдавливали ее обратно в посады. Оставшись без заводил, мужики уже не горели жаждой мести и расходились — кто с достоинством, а кто и побыстрее, чтобы не попасть князю под горячую руку.

Я же с малой свитой подъехал к воротам Ливонского двора. Пока там разбирали баррикады и громыхали засовами, Хлус успел отчитаться:

— Ратман Шельде третьего дня на Торгу две лавки опрокинул, лаялся, что товар негодный. Когда остановить пытались — со своими служками плетью торговых мужиков бил. Вчера тож, прошлой неделей два раза бранился и дрался.

— Зачинщиков из толпы повязал?

— Дюжину и еще двух.

— Расспроси крепко, но пока без дыбы, сами ли они додумались бунтовать или подсказал кто…

— Сделаем, — улыбнулся Фома. — Вот, кстати, и Шельде.

В распахнутой створке ворот появился низенький упитанный колобок на кривых ножках и с отпечатанным на лице презрением ко всему свету.

— Ваша княжеская милость, — начал он на довольно приличном русском, но я не дал ему договорить.

— Собирайся, ратман, в Ригу поедешь.