Николай Соболев – Полудержавный властелин (страница 34)

Поначалу, в обжитых местах, волки маячили поодаль каравана, но чем северней забирался сын боярский Головня, тем подступали ближе. И вот, когда до Шенкурского посада оставалось полдня пути, Головню со товарищи встретила стая голов в сорок, не меньше. Злые и настырные, они развернулись полукругом и понемногу догоняли сани и возки.

Кто мог, вытащил рожны да луки, проверил справу — волк зверь опасный — и ждали. Кони храпели, испуганно косили туда, где над снегом неслись серые тени и рвались вперед. Больше лошадей испугался Ставрос, грек-корабельщик, коего Илюха должен был довезть до места волею великого князя.

— Сколь огромны… — потрясенно вымолвил крючконосый.

— Обычные здесь, — крякнул с облучка ямской возница, — бывают и больше. Н-но!!!

Тренькнула тетива — первая стрела ушла впустую.

— Не стрелять! — крикнул Илюха и повторил, обернувшись в другую сторону с шедших посреди саней. — Подпускай ближе, бей только наверняка!

С волками он имел дело с детства, лесов и в родном Ополье хватало, но здешние действительно были зело велики, особенно вожак с подпалинами на боках.

Снова щелкнул лук и Головня собрался было наорать на нарушившего приказ, но увидел, как сбился с хода и покатился кубарем поймавший стрелу матерый волчара. С задних саней ощерился крепкими желтоватыми зубами крещеный татарчонок Аким:

— Не боись, бачка, сызмальства промаха не даю!

Но волков это не остановило, они все так же целеустремленно, сверкая круглыми желтыми глазами мчались по бокам каравана, отчего кони плохо слушались возниц и норовили прямо выпрыгнуть из постромок.

Вырвавшийся вровень с последними санями волк-переярок наддал и уже подобрался, норовя прыгнуть на лошадь, но возница привстал и жахнул наглую зверюгу кнутом, сбив его с хода. Волк споткнулся, покатился кубарем под лапы своры, на мгновение возникла куча-мала, но старшие цапнули молодняк клыками раз, другой и восстановили порядок.

— Давай! — гаркнул что было сил Головня, когда стая подобралась на десяток саженей.

Три стрелы ушли мимо, но две попали — серые клубки с визгом отстали от погони. Подпалый вожак, углядев впереди большую прогалину, даже поле, принялся издалека обходить караван, чтобы зайти с головы.

«Умен, дьявол! Пугнет передних лошадей, вспятит и зарежет!» — успел подумать Илюха, но беда пришла сзади, где возница не совладал с упряжью и без того напуганный волками и криками людей конь заступил постромки, запутался, подсек ногу и… свалился.

— Стой! Стой! — заполошно кричал возница, а Аким, ругаясь по-татарски, все так же высаживал стрелу за стрелой.

— Стой! Лошадей береги! — сиганул в снег Илюха, ухватив сулицу.

От толчка сани вильнули, затем подпрыгнули на ухабе и, прежде чем они остановились, в сугроб выпал Ставрос. Он сразу же заверещал на греческом «Кирие элейсон ме, Кирие элейсон ме!», и Головня на бегу отстранено успел подумать, что грек беспрестанно повторяет Иисусову молитву — «Господи, помилуй!».

Сбоку напрыгнул прибылой волк, почти щенок, и Головня успел принять не нажившего ума зверя на острие сулицы и отбросить завизжавшее тело в сторону, когда его нагнал Затока Ноздрев, успевший опустошить колчан.

Втроем с Акимом они сошлись с волками у лежавшего на боку и бешено бившего копытами коня, но волков просто было больше — один поднырнул, метнулся к жертве и одним ударом лапы распорол горло. Истошный конский визг резанул уши, не снег хлестнула тугая струя крови. Волки, бросив все, кинулись к туше и мгновенно разволокли еще подрагивающую плоть на парящие куски — мясо, кишки, печень… Рыкнул вожак, пробиваясь к своей доле и сверкая круглыми желтыми глазами.

Илюха зло сплюнул, но, оглядев поле, выдохнул — десятка два волков издыхали или уже подохли на коротком пути от леса, зарезанный конь успел-таки раскроить башку двум или трем хищникам, сзади люди Головни широкой цепью гнали последних волков, не успевших дорваться до мяса и били им вслед стрелами.

Паленый поднял измазанную кровью лобастую морду и прямо посмотрел Илюхе в глаза. Илюха, подняв сулицу, шагнул вперед — волки, недовольно урча и облизываясь, отступили на шаг. Злость от потери хорошего коня заставила Головню сделать еще шаг, но его дернул за плечо сощуривший и без того узкие глаза Аким:

— Не стоит, считай, малой ценой отделались.

Вздохнув, Илья понял, что татарчонок прав — волков можно и добить, но лошадь не вернешь, да и людей потерять можно… Быстро перекидав груз с саней, повыдергивав стрелы, до которых было проще добраться и оставив позади почти объеденный скелет, они снова тронулись вперед, ругаясь и хвастаясь…

Но взгляд вожака, издевательски-наглый, Илюха запомнил.

В путешествие к самому Студеному морю сын боярский Головня попал неспроста. Так его расхвалили владыко Авраамий и Симеон-иеромонах, что покоя с возвращения в Москву и не было. То розыск Шемяки по делам Шуйских, где пришлось и кое-кого из суздальской родни прищемить, то учеба в Андрониковом монастыре под полурусский язык греков-номикосов, то поездка с Фомой Хлусом дабы сдать бывшего митрополита «за приставы»…

Умеет князь своих верных слуг нагрузить так, что не вздохнешь — но зато и награждает щедро. Илюха поерзал, теплее укутываясь в медвежью полость и вспоминая новообретенную вотчину, отобранную Василием Васильевичем у казненного злодея Чуркина, терем свежесрубленый и радость мужиков, с которых сняли непосильные оброки. Работы еще непочатый край, но опять же, княжьей волей туда приехал монах от самого Дионисия, троицкого келаря, налаживать хозяйство. Ну, не только к нему, еще и к Добрынским и к прочим соседям, но к Илюхе первому.

Потому как Илюха теперь старым слогом покладник, а новым — постельничий. Да и обилия князь не пожалел — почитай, вся одежка, от исподнего до кафтана и медвежьей шубы новая, на Хамовном дворе сотканная и сшитая в мастерских великой княгини. И сабля доброго устюжского уклада тоже новая, а что в простых ножнах — дело наживное, серебро у Головни теперь водилось, можно заказать покрасивее, как вернется.

И шапка у него новая, и сапоги, что сафьянные, что валяные — сверху донизу одел своего верного слугу князь, снабдил припасом да и отправил на полуночь.

Из Москвы выехали с верховыми, что всю дорогу скакали справа и слева от возка с иноком Меркурием, время от времени меняясь, чтобы погреться в санях или даже в возке, где стояла жаровня.

Инока Меркурия везли на покаяние аж в Кириллов монастырь, к Белу-озеру, на Шексну. Почему туда? Так преподобный Кирилл, когда помирал, вверил попечение обители сыну Донского, Андрею Дмитриевичу Можайскому, вот и везут, так сказать, по-семейному — еще месяц назад Меркурия звали Иваном Андреевичем и был он удельным князем. Но умышлял на братьев своих двоюродных Василия и Дмитрия, ковы строил да злобствовал, потому и пострижен насильно и сослан в дальний монастырь под надзор игумена Трифона.

Сквозь Москву тогда многие бояре со своими воями да послужильцами шли на заход, на Смоленск и дальше, в подмогу князю Дмитрею Шемяке, так что появление Ивана Можайского с дружиной никого не удивило — разве что он ехал на восход, но мало ли, какие у князей дела. Встретил его Василий Васильевич по-княжески — на пиру всю дружину знаменитыми московскими наливками потчевали, потчевали, да и упоили. Потом растащили по горницам, попутно избавив от оружия вплоть до засапожников, да уложили спать за крепкими затворами. А самого Ивана Андреича Фомка Хлус да Илюха Головня ночью растолкали и под белы руки довели до думной платы, освещенной неверным дрожащим светом дюжины свечей. Можайский князь, хоть и ругался, и страшными карами угрожал, но как увидел посеченную рожу Волка, ничего доброго не предвещавшую, так и замолк.

— Скажи мне, братец, — начал тогда Василий Васильевич тихо-тихо, так, что Иван весь напрягся и подался вперед, чтоб услышать, — тебе корзно[i] плечи не жмет?

— Не жмет, — несколько растерянно ответил можайский властитель.

— А притолоки в твоем тереме не низковаты?

— Нет…

— А то гляди, можно ведь и на голову укоротить, — зловеще уставился Ивану в глаза великий князь.

— Да что ты несешь? — вскрикнул было Иван, да от волнения дал петуха и даже как-то сжался, став меньше и младше брата, коего был лет на пять старше.

— То не я несу, а бояры твои, да кое-кто из московских, да галицких, да недобитки шуйские. На-ко вот, почитай.

На столе появился десяток допросных листов, которые Илюха помнил с розыска, недавно учиненного Хлусом.

Андреич шагнул к столу, взял один, другой, схватил третий, заголосил горячечно:

— Поклеп! Поклеп и клевета! Оговор!

— Поклеп, говоришь, — печально усмехнулся Василий Васильевич, — мне что, тебя с очей на очи с видоками ставить, как последнего татя? Они ведь все под крестное целование подтвердят.

И сник князь можайский, а из соседней палаты уже выходили иноки для чина пострижения, и зазвучал тропарь:

— Объятия Отча отверсти ми потщися, блудно бо мое иждих житие, на богатство неиждиваемое взираяй щедрот Твоих Спасе, ныне обнищавшее мое да не презриши сердце. Тебе бо Господи, во умилении зову: согреших, Отче, на небо и пред Тобою.

А потом новопостриженному иноку Меркурию объявили волю митрополита Ионы — пребывать на покаянии в Кирилловом Белозерском монастыре. И приставом с ним отправили Илюху — все равно к Студеному морю ехать, вот по дороге заодно и довезет. Так что сын боярский не увидел ни нового наместничества вместо Можайского удела, ни разрядов по Берегу, где по слову князь-Василия устраивали службу по-новому, ни даже посольства от Седи-Ахмата.