Николай Соболев – Инвестор. Железо войны (страница 29)
— Значит, Советскому Союзу придется продать больше.
— Вдвое больше! — чуть не заорал я. — А где взять столько зерна? Если же в Америке будет хороший урожай, а все идет именно к этому, может быть и тридцать центов! Как хотите, но я не вижу никаких перспектив в игре на зерновом рынке.
Кочек искал возражения и не находил, отчего насупился и набычился.
— Если вам нужны станки, я готов сыграть в вашу пользу, но только не на зерне. Давайте так: мне нужен список закупок, я подумаю, у кого лучше будет заказать.
— Купить мы можем и сами.
— Вы слушайте, дальше пусть Амторг объявит о закупках.
— Так все же немедленно задерут цену! — стул под ним раздраженно скрипнул.
— Именно! После чего Амторг от закупок откажется, и цена упадет. Вот на этих качелях мы заработаем столько, что хватит и вам, и мне.
Все еще недовольный, Ян следил за моими выкладками.
— Операции будет вести мистер Шварц из Парижа, он сейчас в Швейцарии, но скоро вернется. Кстати, вам не нужны зенитные пушки? Он там торгуется за лицензию с фирмой «Эрликон».
И договаривается насчет хранения золота с «цюрихскими гномами», но этого Кочеку я, разумеется, не сказал.
— Насчет пушек это не ко мне, — отрезал Ян.
— Хорошо, тогда передайте в Москву, — на этих словах он попытался отмахнуться, но я продолжал: — передайте в Москву, что я приглашаю генерала Триандафиллова сюда.
— Но…
— Со дня на день кортесы объявят республику, и я ручаюсь, что у нее будет вполне левое правительство, примерно, как во Франции.
— Вы думаете, республиканцы сумеют преодолеть разобщенность?
Пришел черед морщиться мне:
— Хотелось бы. Все очень радикализованы, не хотят слушать ни союзников, ни оппонентов. Вот прямо лебедь, рак и щука!
Кочек понятливо кивнул, лишний раз убедив меня, что он русский.
— Если вы заинтересованы в плацдарме на Пиренеях, нужно скруглять углы. Иначе… как инженер, вы знаете, что чем больше разница потенциалов, тем сильнее ударит ток.
На согласование позиций ушел целый день и еще половина, Кочек несколько раз ездил в город отправлять и получать телеграммы. Я тоже переписывался с Парижем и Нью-Йорком, подстроив все таким образом, чтобы «инженер» остался в моем кабинетике в компании кое-каких интересных папок. Пусть думает, что добыл информацию, мне не жалко.
Устаканив порядок действий и процедуры, я проводил Кочека и засел писать директиву нашей нью-йоркской конторе на осень. Вбухать миллионов пятнадцать, закупить миллион тонн зерна — не обеднею, а при сборе в СССР порядка 50–60 миллионов тонн это будет заметной поддержкой. Пусть наши аналитики думают, как выдурить как можно больше дешевого зерна и как его перебросить в черноморские порты СССР. Например, закупить в Турции, Египте, Персии — блин, да мало ли где! Может, и больше потрачу, но сидеть и смотреть, как мрут люди, точно не буду.
Какие бы ни были молодцы в здешнем управлении, а фокуса «приехал большой начальник, потыкал пальцем и удалился» не получилось — как минимум накачку на будущее надо дать. Опять же, тут стройка, а это неисчерпаемый источник всяких неожиданностей, ей можно заниматься все двадцать четыре часа в сутки, нон-стоп. А еще приехал давно ожидаемый Белл и сразу помчался по будущим цехам, после чего вывалил на меня целую кучу претензий — и то ему не так, и это не эдак. Едва я на него вызверился — надо же, второй Кристи на мою голову! — как он от жалоб перешел к вполне конкретным (и весьма толковым) предложениям, как и что можно поправить и где нужно подогнать под его требования. Пришлось на ходу менять наши планы по двигателям и договариваться с Нью-Йорком об изменениях в отгрузке «райтов» и «аллистонов».
К вечеру добирался до «Флориды» как выжатый лимон, и такой же выжатой приезжала Габи. Она с утра до вечера носилась, как заведенная, ее водитель выл от нагрузки — закупала учебники, пособия, набирала персонал и учителей, успевала контролировать отделку здания и давать втык нерадивым.
Идея назначить ее директором обнаружила непредвиденный бонус, в контактах с Габриэлой отсеивались упертые ретрограды и консерваторы:
— Как это директор женщина? Неслыханно! Я не буду подчиняться девчонке! Ноги моей здесь не будет!
Паре-тройке сотрудников, которые попробовали ее ослушаться поначалу, я вправил мозги лично и с третьего дня все ее команды исполнялись как бы не быстрее моих.
Ужинали мы в номере — ну, чтобы все эти мымры в жемчугах при взгляде на нас, усталых, но счастливых и молодых, не поджимали с осуждением губы. И чтобы траченные молью жеребчики с моноклями и хозяева жизни в галстуках-бабочках не смели провожать мою женщину сальными взглядами.
Пусть шипят за спинами, сгибаясь под уложенным на них болтом.
А мы падали в кровать в надежде на крепкий сон, но стоило прикоснуться друг к другу — искра, огонь, взрыв! И всю усталость снимало, как рукой.
Наверное, до смертного часа я буду помнить эти мгновения у открытого окна, за которым далеко внизу мерцали огни ночной Барселоны, ее тонкую талию у меня в руках и шелковую кожу шеи на губах…
И ощущение полета.
Глава 12
Русские идут
Пуля щелкнула по скальному выступу сантиметрах в двадцати выше головы, обсыпав советника Крезена каменной крошкой.
Снизу его дернул за штанину майор Баррон и сразу же зашипел в ухо, скривив длинное треугольное лицо с густыми усами:
— Я же говорил, не высовывайтесь! Проклятые рифеньос и так неплохо стреляют, а эти воюют лет десять!
Михаил уселся на землю, снял пробковый шлем и ссыпал мелкие осколки.
— Почему вы так решили, майор?
— Хорошо вооюют, чувствуется большой опыт. Вы сидите, сидите, — Баррон попытался удержать Крезена, когда тот привстал, чтобы вытряхнуть песчинки из намотанного поверх шлема кисейного шарфа.
— Да сижу я, сижу.
— Вот и хорошо, сейчас дождемся помощи, к вечеру все будет кончено.
К этому ущелью они попали в ходе преследования банды берберов, напавшую на строителей шоссе Тетуан-Мелилья. «Бандой» их называло армейское командование, а на деле рифеньос не только разогнали дорожников и разграбили склады, но также сожгли технику и довольно ловко подорвали почти законченный путепровод и подпорную стенку. С грабежом, кстати, тоже не все ясно — большую часть наверняка утащили с собой набранные из местных рабочие. Ну зачем кочующему по горам партизанскому отряду битум или цемент? А вот в хозяйстве может пригодится…
Крезен усмехнулся, вспомнив, что точно так же, «бандами», называли в штабах ВСЮР отряды Махно, которые доставили «добровольцам» немало тяжелых минут. И вообще, нечего «бандами» обзываться, если у самих батальон легионеров именуется «бандерой», а батальон туземных войск — «табором».
Михаил обернулся — чуть ниже как раз занимали позиции бандера и табор, легионеры и «регуларес», составлявшие основу вооруженных сил Испании в Марокко. Обычные призывники тут несли в основном гарнизонную или тыловую службу — в обществе сложилось устойчивое мнение, что сынки богатых родителей откупаются от армии, а вместо них правительство посылает на смерть бедняков, вот командование и перестраховалась.
К тому же, боевые качества легионеров и регуларес на порядок превосходили линейные войска. Неудивительно — в Испанский легион, как и во французский, принимали отморозков, не спрашивая, кто и откуда и записывая под любым, зачастую вымышленным именем. А в Fuerzas Regulares Indigenas набирали марокканских головорезов, которым неуютно жилось в традиционном окружении, эдакий местный вариант «Дикой дивизии». Вот они и тащили на себе всю войну, разве что в некоторых случаях регуларес отказывались воевать против родных или дружественных племен, ну да это дело штабных определять, кого против кого ставить.
Службу свою Михаил начал с представления командующему Восточным округом, а потом отправился в лагерь под Мелильей. В одном из пасторальных беленых домиков среди зеленого поля ему выдали легионерскую форму — не ту суконную тесного покроя, в которой мучилась вся испанская армия, а нечто вроде индийской у британцев. Полотняный китель, рубашку с отложным воротников (и без какого-либо галстука!), брезентовые краги и удобные ботинки вместо тяжелых и жарких сапог… В качестве головных уборов полагались шляпа типа панамы с широкими полями, в которой Крезен больше походил на старосветского помещика, чем на офицера, и пилотка непривычной формы, да еще с названием gorilla*. Поразмыслив, Крезен прикупил в Мелилье неуставной пробковый шлем, решив, что советнику не помешает немного выделяться на общем фоне.
Офицеры что в Легионе, что в регуларес подобрались боевые (еще бы, при таком-то контингенте — других сожрут и выплюнут) и Михаила в свой круг допустили не сразу. Он выполнял обязанности инструктора, натаскивал снайперов и пулеметную команду, да считал дни. Все переменилось после того, как на него наехали трое подвыпивших легионеров, начавших с оскорблений. Самый пьяный еще ухватил Крезена за лацкан, после чего получил хук в челюсть, улетел в дренажную канаву и в дальнейших событиях участия по причине нокаута не принимал. Может, это его и спасло — остальные двое вытащили навахи, но вместо поножовщины Михаил выбрал перестрелку, итого: один насмерть, второй с ранением в госпитале. Дознание прошло быстро, обвинений советнику не предъявили, зато офицеры приняли, как своего.