Николай Соболев – Белый генерал. Большой концерт (страница 6)

— В дворец не лезь, жди на набережной, — сразу предупредил меня Александр Владимирович. — Я проведу тебя на завтрак после божественной церемонии, а там уж как пойдет.

Представляю, сколько у меня недоброжелателей, если даже Адлербергу приходилось юлить — всесильному, казалось бы, министру императорского двора, самому ближнему человеку к государеву уху.

— Спасибо, дядя, — искренне поблагодарил я.

— Приведи себя в порядок, передохни с дороги и будь готов к трем часам. Поедем на «обед в джунглях». Тебя хочет видеть Его Высочество Михаил Николаевич, — не дал мне он передышки.

К назначенному часу я был при полном параде и надушен, министерская карета доставила нас к жилому Конюшенному крылу Новомихайловского дворца.

Представился великому князю. Он благосклонно кивнул, внимательно разглядывая мое лицо, и позволил, как требовал обычай, поцеловать его в плечо:

— Здесь мы толком поговорить не сможем, генерал. Наутро после Крещения жду у себя в Стрельне. Пока — развлекайся.

Народу собралось изрядно — важные сановники, аристократы, в том числе немецкая родня, иностранные дипломаты, чиновники и несколько моих недоброжелателей из числа полных генералов, и всем не было до меня дела, словно не замечали, для них я был своего рода отверженным. Никому не пришло в голову лезть ко мне с вопросами о Боснии, хотя любопытных взглядов, брошенных искоса, хватало. Я чувствовал себя здесь чужим и недоумевал, зачем потратил в молодости столько сил, чтобы пробиться в этот круг. Доморощенные немцы в русских вицмундирах — вот кого я видел перед собой, и не важно, что многие из них носили исконно русские фамилии. Бесконечно далекие, собрание карликовых умов, они мне были неинтересны. Так что развлекаться пришлось исключительно с вилкой и ножом в руках.

По центру каждого из расставленных по всему залу десятиместных столов красовались пальмы, свезенные из столичных оранжерей. Моду на такие обеды «в джунглях» завел император.

Меня усадили с теми, кого я не знал — ни одного военного, хорошо хоть тетя по соседству случилась. Скользнув по моим орденам безразличным взглядом, сотрапезники ограничились парой любезностей и тут же принялись горячо обсуждать биржевые вопросы. Графиня Адлерберг карандашом из бальной сумочки написала на карточке меню: «Большинство в зале очень на тебя сердиты». Я усмехнулся, попросил карандаш, начертал «А мне начхать» и углубился в изучение меню.

Консоме из дичи с пирожком, раковый суп, котлеты из лососины, индейка, суфле из гусятины с трюфелем, куропатки, салат, соус голландский, мороженое. Одно радует — голодным точно не останусь. И вина хорошего попью между переменами, в богатстве погребов великого князя можно не сомневаться.

Обед тек своим чередом. На третьем блюде Михаил Николаевич произнес тост, поздравил всех с наступающим Крещением. Недолгие паузы между переменами заполняли тихие перешептывания и звон бокалов.

Наконец, великий князь и его супруга Ольга Федоровна, урожденная Сессилия Баденская, положили на стол салфетки — обед завершен. Гости встали и направились в гостиную для кофе, дижестивов и интриг со сплетнями.

— Михаил Дмитриевич! — окликнул меня невыразительный старик в мундире дипломата.

Скошенный лоб, огромные уши и заячий взгляд — ну прямо гоголевский Акакий Акакиевич, каким его изображают иллюстраторы «Шинели». Гирс, действительный тайный советник и товарищ министра иностранных дел. А по сути — министр, ибо заплеванный за Берлин Горчаков спрятался в Европе, и российской дипломатией руководил этот субъект, от которого за версту разило проблемами для меня. Хорошего от лютеранина ждать не приходилось. Я догадался, что получил приглашение к великому князю в этот серпентарий именно ради этого разговора.

— Слушаю вас, Николай Карлович.

Гирс пожевал сухими тонкими губами, поглядывая на меня с некоторой робостью.

— Мне важно знать, закончили ли вы свои дела в Боснии.

— Ваше высокопревосходительство! Балканы я покинул, но осталось много незакрытых вопросов. Австрия не получит Боснию-Герцеговину ни при каких условиях.

— Это не вам решать, — огрызнулся Гирс, но тут же поправился: — Желал бы видеть в вас русского офицера, не вставляющего палки в колеса нашей дипломатической колеснице.

— Босния, что ее ждет? — с напором спросил я.

Товарищ министра иностранных дел, не ожидая от меня такой экспрессии, немного отпрянул. Устыдившись секундной слабости, он покрылся красными пятнами, но нашел в себе силы продолжить.

— Вам стоит пообщаться с генералом Милютиным*. Лишь одно меня беспокоит: вы, военные, склонны бряцать саблями в то время, когда пушки молчат. Я же вижу задачу нашей дипломатии в том, чтобы избегать военных конфликтов и препятствовать образованию антирусских коалиций.

Милютин Дмитрий Алексеевич — в отсутствие Горчакова оказывал решающее влияние на внешнюю политику Российской империи, а не только руководил военным министерством в 1878–1881 гг.

К нам подошел великий князь и на правах хозяина вмешался в наш разговор, услышав последнюю фразу:

— Боюсь, Николай Карлович, не сильно в этом преуспеете. Вена и Берлин на всех парах летят к военному союзу. Генерал Скобелев, как мне кажется, если не воздвиг своими действиями преграду перед немцами, то хотя бы указал Бисмарку на слабости будущего союзника.

Я благодарно кивнул.

— Босния — это не частный вопрос Европы, а краеугольный камень, об который многие могут споткнуться. Вена — непременно. Я говорю «Балканы», подразумеваю — Бисмарка и Германию.

— Мой идеал — русско-германский союз, — пискнул старикашка.

Я безжалостно растоптал его наивные мечты.

— Война германской нации со славянством, по моему мнению, неизбежна, и вам, ваше высокопревосходительство, удастся лишь ее немного отсрочить, если сподобитесь преуспеть в дипломатических маневрах.

— От вашего возвращения домой ждали несколько иного — патриотического подъема, но не подстрекательских речей. Я был бы признателен вам, господин генерал, — окрысился Гирс, — если бы вы не делали свое мнение достоянием общественности. Нам хватает славянофилов.

— Я частное лицо, — тонко намекнул я на толстое обстоятельство.

— Пффф! — выдохнул Гирс, попав в мою ловушку, и поспешил ретироваться.

Кажется, мне удалось убрать одно препятствие на пути к возвращению на службу. Намек более чем прозрачный: хотите, чтобы я заткнулся, верните генеральские эполеты.

— Вопрос с твоим назначением практически решен, Михаил, — примиряюще сказал великий князь, хмыкнув в спину товарищу министра. — Куда тебя определить, государь еще не решил. Сам-то ты чего хочешь?

— Буду рад послужить отечеству в любой точке!

— В любой — не нужно. У меня на тебя кое-какие виды. Ты запомнил, когда я жду тебя в Стрельне? — я кивнул. — Тогда не в службу, а в дружбу: подойди к моей супруге, она хотела с тобой перемолвиться.

Ольга Федоровна, немного сутулая и худая, несмотря на рождение семерых детей, вперила в меня свои раскосые, почти азиатские глаза:

— Скажите мне, генерал, что связывает вас с моей дочерью, герцогиней Мекленбург-Шверинской?

Я почувствовал, как наборный паркет закачался под моими ногами. Что мне сказать-то?

Ее высочество напряженно ждала моего ответа.

День 6 января выдался не морозным, и все торжества, связанные с Водоосвящением в Неве, проводились на улице. Государь начал их с литургии в церкви, затем отправился принимать Крещенский парад. Войска стояли, как принято, в зимней парадной форме без шинелей и перчаток, Александр II последовал их примеру и объезжал полки, выстроенные шпалерами, в одном мундире.

Я, в шинели на меховой жилет, с непокрытой головой, стоял неподалеку от нарядного павильона-часовни Иордани. От крыльца Зимнего дворца к ней шла широкая дорожка из красного сукна, а вниз, на лед, вели мостики и сходни. Там уже выпилена прорубь в виде креста — угольно-черного от густых невских вод. Вокруг реяли знамена и хоругви, городское духовенство в ризах и почетные гости густо теснились на набережной, оставив место для крестного хода. Оцепление из жандармов сдерживало простой люд, образовавший бесконечную линию по Николаевскому мосту и на другой стороне Невы. Многие, вопреки действиям городской стражи, выбрались даже на лед, но держались на почтительном расстоянии.

Парад завершился, послышалось пение «Гласа господнего», высшие церковнослужители возглавили крестный ход. За ними следовали император и наследник престола. У красной дорожки царствующие особы обнажили головы и проследовали в павильон. За государем пристроился его личный телохранитель, жандармский штабс-капитан Карл Кох с царской шинелью в руках. Они скрылись в Иордани, в которую тесно набился клир.

— Не дело телохранителю вещи таскать, не денщик, — сердито буркнул Дядя Вася. — Но вообще — красиво, русским духом веет.

Я с ним полностью согласился, чувствуя, как душу будто омывают теплые волны творящегося таинства. И единственное, что мне мешало полностью отдаться благодати, это безжизненное белое лицо мертвеца в толпе напротив — Победоносцев, воспитатель наследника, не спускал с меня совиного взгляда.

Митрополит и протодиакон спустились вниз, к столу с водосвятной чашей. Ектенья, молитва, погружение креста под пение «Во Иордане» — все прошло быстро. С Петропавловской крепости началась церемониальная пальба, сто один выстрел. Торжественная процессия двинулась во дворец. Владыка окропил освященной водой царя и наследника.