Николай Соболев – Белый генерал. Большой концерт (страница 43)
Он задумался, вычеркнул последнее предложение и написал новое: «Но еще более вдохновляющим выглядит культурное нашествие чехов, поляков, словаков и даже лужицких славян из Германии. Все они видят во вчерашнем богом забытом крае опору для воплощения идей генерала Скобелева о славянском братстве. Самое поразительное, что их встречают с распростертыми объятиями, и все благодаря диктатору Кундухову, кавказцу-мусульманину (sic!) и верному соратнику Ак-паши».
Макгахан захлопнул блокнот и энергично заработал локтями, чтобы протиснуться сквозь толпу в фесках, капицах, фуражках, шляпах и даже цилиндрах — начался торжественный выход князя Александра. Он появился в королевском облачении, которое привез ему из Парижа сын Петр — в горностаевой мантии и высокой короне. Молодой князь держался рядом с отцом и откровенно флиртовал с дочерью князя Николы Черногорского, юной Зоркой, прибывшей вместе папенькой. Тот никак не мог пропустить такое событие, даже не из матримониальных видов, а из-за старательно искомых перспектив сотрудничества с новым соседом.
А вот от Сербии, ожидаемо, никого не было — над Карагеоргиевичами по-прежнему висел смертный приговор, вынесенный в Белграде.
Легитимности процессу придавала троица консулов — индифферентный и напыщенный русский, делающий хорошую мину при плохой игре австрийский и пронырливый итальянский. За ними следовали в полном составе члены Министерского и Военного советов и депутаты Скупщины. Главное место в процессии предназначалось генералу Скобелеву — он, на белом коне и с обнаженной саблей, сопровождал будущего монарха. За ним также на коне гарцевал Кундухов в турецком генеральском мундире и со знаменитым, цвета благородного порфира, пробитого пулями знаменем Белого генерала.
«Аще Бог по нас, кто на ны?» — стяг с таким лозунгом в руках мусульманина? Да еще несущего его как великую святыню? Воистину, Скобелеву удалось соорудить нечто невероятное из столь разнородных элементов, коими полнилась Босния-Герцеговина, и клеем для этой странной поделки выступила госпожа Победа!
Михаил Дмитриевич заметил Макгахана в толпе и, нисколько не смущаясь величием момента, склонился в седле и громко сказал:
— Вечером жду тебя в своих комнатах в Морич-хане.
Сараево покрылось строительными лесами, но удобные гостиницы примут постояльцев только в будущем, пока же приходилось пользоваться, чем Бог послал. Скобелев занял апартаменты в старинном караван-сарае, приведенным для коронации в божеский вид. Януарий, не получив доступа на торжественный обед в резиденции Карагеоргиевича, отлично перекусил в кафане босанским лонацем* и сармой*, лакирнул все кофе с туфахией* и отправился в хан поджидать генерала.
Скобелев появился поздно — усталый, еле волочащий ноги, но довольный. Компанию ему составлял Куропаткин, отпуск по болезни которого (хорош же отпуск у подполковника вышел!) подошел к концу, он намеревался вернуться с генералом в Россию и присоединиться к ахалтекинской экспедиции. Его место на посту военного министра займет Петр Карагеоргиевич — так было решено на Военном Совете. Если не оправдает надежд, его или прирежут, или (если повезет) выгонят из страны. У таких парней, как Любибратич или выживший после тяжелого ранения Ковачевич, не забалуешь — даже своего боевого побратима Голуба Бабича, проявившего колебания в начале войны за независимость, они недрогнувшей рукой отстранили от всех дел.
— Королевству-княжеству положено твердое основание, — удовлетворенно заявил Скобелев, тяжело опускаясь на низкие диваны. — Что думаете, Макгахан, как вам коронация?
— Бутафория!
— Не скажите! Мы сумели просунуть ногу в дверную щель, за которой прячется Большой концерт. Но пока боснийцев ожидают местечковые проблемы, и я не могу с этим ничего поделать. Поклонники Омладины* тянут сюда свои щупальца с лозунгом «сербство повсюду» — нет ничего более вздорного сегодня, чем балканский национализм. А Милан Обренович, чтобы оправдать жесткость своего правления, наоборот, раздувает. Допрыгается князюшка! Ох, допрыгается! Я сказал Кундухову, чтобы готовился к войне на восточной границе.
Януарий потрясенно уставился на Ак-пашу: Скобелев непохож на себя прежнего, хотя, вроде, испытывал удовольствие от нормального общения, прежнего, как под Плевной. Такое ощущение, что генерал за короткое время пережил целую жизнь. Что-то в Скобелеве явно изменилось, он будто вырос, раздался в плечах в переносном смысле, и это чувствовалось. Журналист не нашелся, что ответить, что посоветовать — он видел перед собой человека, твердо стоящего на ногах и понимающего, куда следует идти, втаптывая сапогами в грязь любые проблемы. Локомотив, а не человек!
— Вы отсюда прямиком в Туркестан? Как жаль, что не могу вас сопровождать, как Верещагин, — нашелся Макгахан после небольшой заминки. — Собираются все ваши «рыцари»?
Скобелев тяжело помотал головой:
— Очень малым числом. Дукмасов служит в Петербурге, Алексеев нужен в Париже и Берлине. Из лиц, вам известных, со мной отправляются лишь Куропаткин и Ваня Кашуба.
— Те, кто пропустит самое веселие, очень об этом пожалеют, — хмыкнул Януарий и поймал себя на мысли, что начинает льстить генералу.
Изменился не только генерал, но и отношение к нему даже у близких. Решив подумать об этом завтра, Макгахан с заговорщицким видом полез во внутренний карман сюртука:
— У меня для вас письмо.
Генералу в руки лег конверт с инициалами АМ.
Моя ладонь в очередной раз сжала и вновь аккуратно расправила превратившийся в мятую бумажку плотный лист кремового оттенка с монограммой Großherzogin. Письмо от Стасси от 1-го июля. С ошеломительной новостью: она беременна, а посему наша встреча откладывается на неопределенный срок. А я так мечтал завернуть в Италию, прежде чем возвращаться из Боснийского княжества-королевства — тут через море, тут рядом. Так что легла мне дорога дальняя, через Кавказское наместничество прямиком в Туркестан, минуя Сицилию.
Но, черт побери, великая княгиня Мекленбург-Шверинская ждет ребенка, вот-вот родит, если уже не родила! Какое счастье для царствующей династии. И сколько вопросов у меня, сколько вопросов! Месяцы-то подсчитать нетрудно, Стасси понесла в жаркий в определенном смысле бархатный сезон моего ниццарского визита.
А если сын⁈
Правящий герцог давно дышит на ладан. Если его сын, Фридрих-Франц, муж Стасси, бедный задохлик, дотянет до собственной коронации, а потом отдаст концы, мой сын станет великим герцогом не самого последнего княжества Германской империи…
Удочка удочкой, но все куда сложнее.
Сын!
Сын-то у меня есть, но лучше бы не было. Мой развод с княжной Гагариной состоялся в 76-м — на следующий год, уже не состоя в браке, она родила мальчика. Назвала Михаилом, он носил мою фамилию. Я его никогда не видел, он с матерью жил в Швейцарии и ко мне не имел никакого отношения. Клеймо позора. Рога Белого генерала. Рыыыыы…
Зато новый ребенок точно мой!
И снова беда!
Он никогда не сможет носить мою фамилию!
Может стать кем угодно, даже императором Германии. Но не Скобелевым.
Donnerwetter, пся крев или как вы там по матушке ругаетесь, Дядя Вася!
Это что за бред?
Да уж, погулял — не то слово!
Как же, забудешь такое! Так меня все эти известия и события перебаламутили, что практически не запомнил перехода из Рагузы в Красноводск. Мозг включился, стоило лишь перебраться через Каспий, и тут же полезли огрехи. Куропаткин, сразу по прибытии в Россию получивший чин полковника, умчался в Петро-Александровск принимать Туркестанский отряд, чтобы вывести его через пустыню к точке сбора, Гродеков многозначительно шевелил бровями и порывался доложить об Анненкове. Зачем? Я слепой? Отчего чугунку ведут не от Красноводска, а от неудобной бухты южнее? Почему вагоны тянут лошади, а не паровоз, хотя заплачено за нормальную организацию движения?
Я, решительно напялив фуражку в чехле и поманив за собой Ваню Кашубу, спрятал письмо на груди и вышел из калмыцкой кибитки, резко отбросив рукой кошму, закрывающую вход. Вокруг душной юрты безучастно жевали свою жвачку верблюды, поодаль стояли солдаты в белых рубахах, подложившие под кепи белые платки, чтоб не сгорела шея, и несколько офицеров, включая генерала Анненкова.
Встречавший меня Борис Владимирович выставлялся орлом — набекрень низкая болгарская шапка, полюбившаяся Цесаревичу, на боку шашка в потертых ножнах, лампасы и прочие генеральские принадлежности в наличии. Генерал воевал в Рущукском отряде наследника и считал себя непотопляемым броненосцем, обзаведясь связями при самом Дворе. Да вот только одного не учел — мы в пустыне, а не на морях. Отчасти он это понимал — не дурак. Его выдавали руки, нервно теребящие серебряный темляк.