Николай Соболев – Белый генерал. Большой концерт (страница 42)
Действовали наши миссии и в Афганистане. Очередная, Столетовская, спровоцировала вторую англо-афганскую войну — куда более успешную для Британии, чем первая. Боевые действия были в разгаре, но виктория благоволила королеве Виктории — ее войска побеждали. Вопрос лишь в том, сумеют ли британцы удержаться в этой несчастливой для них стране. И как бы нам не столкнуться с ними, когда из Геок-тепе я двинусь на Мерв, к самой границе. Да, я намеревался выжать максимум из своего похода.
Поэтому выбор полковника Гродекова в качестве начальника штаба более чем обоснован. Этот выдающийся офицер прошел Хивинскую экспедицию со мной в отряде Ломакина, а позже отличился, совершив беспрецедентный конный поход через северный Афганистан и северо-восточную Персию в сопровождении всего двух джигитов. Он очень хорошо знал обстановку, а пустыню — как свои пять пальцев. И полностью разделял мое мнение, что Ломакин чудовищно переоценил свои силы. Кто-кто, а Гродеков отлично знал, что война в Закаспийском крае требует скрупулезнейшей подготовки.
— Пусть над нами станут смеяться и корить, что мы действовали как из-под лампы, слишком по-книжному. Плевать! Не уронить славы русского оружия — вот наша цель, Николай Иванович! И обойтись малыми жертвами! Наш солдат должен быть напоен, накормлен и не утомлен переходами.
— Михаил Димитриевич, о вашей заботе легенды ходят! Говорят, вы обмундировывали и питали солдат из собственных средств.
— Хммм… Было такое. Помощника хорошего нашел. Я вот что вам скажу: трус-интендант — то не беда, куда хуже интендант-вор. Вывод?
— Найти самых надежных. И побольше верблюдов!
— Верно! Но этого мало!
— А что ж еще!
— Мы построим через пустыню железную дорогу!
Гродеков обомлел. Решил, что шучу? Нет, я не случайно проталкивал через Милютина идею создания железнодорожных войск и готовился реализовать ее на практике, даже поступившись собственными интересами. Для прииска Мурун-тау была задумана ветка до Петро-Александровска, оттуда по Аму-Дарье уже ходили пароходы, и могла получится отличная связка с Ташкентом, Бухарой (через Чарджуй) и тамошними мастерскими. Но главное — с северным берегом Арала, куда можно доставлять из Оренбурга те же мельницы для дробления породы, бочки для цинкового щелочения, рабочих… И тем же путем вывозить через гораздо более безопасные места добытое золото…
Но туркменский поход важнее! Свою чугунку мы еще построим!
— В Красноводск, Николай Иванович, уже прибыли заказанные мною материалы для другой дороги. Отдам их начальнику путей сообщений в Закаспийском крае.
— На должность назначен генерал Анненков, — поморщился полковник.
— Какая-то трудность?
— Он слишком уважает деньги*. Как бы не нажить с ним проблем.
Едва не застонал: дураки и дороги — две русские беды, когда к ним добавляется вор, жди беды в кубе!
— Дорогой мой, на вас вся надежда. Немедленно отправляйтесь в Красноводск и берите всю подготовку под личный присмотр. Анненкову же передайте от меня на словах, что пустыня большая, всех примет. Думаю, он поймет.
Гродеков хищно улыбнулся, в его глазах зажегся злой огонек, будто он уже прикидывал, кто упокоит вороватого генерала и как это обставить. Незаменимый человек!
— А вы, Михаил Дмитриевич? Вы разве не поедете?
Этот вопрос вызвал у меня стон отчаяния. Сердце мое уже там — в пустыне, но мне дорога лежала совсем в другую сторону. В Сараево. На коронацию князя Александра. Ужасно не ко времени, но если посмотреть под другим углом — полная легитимизация моих действий в Боснии и увесистая оплеуха негодяям из Вены! И, возможно, встреча на обратном пути со Стасси. Она наверняка в Италии, все рядышком, если двигаться морем.
Глава 18
Война есть путь обмана
Босния, Сараево, 18 июля 1880 года
Десятки белоснежных минаретов царапали ясное небо над боснийской столицей, а звон колоколов из Собора Рождества Пресвятой Богородицы поднимал в голубую высь стаи голубей. В Сараево проходило самое странное официальное мероприятие, кое-можно вообразить — параллельное утверждение Высокой Портой выбранного скупщиной боснийского князя и его же венчание на царство в ранге короля.
Столь сложный политический этюд был вызван малюсеньким приращением территории на далматинском побережье… кем? Османской империей? Частично признанным Боснийским королевством? Константинополю безумно хотелось показать всему миру, что Османская империя еще способна не только терять земли, но и прирастать ими. Но столько препятствий, столько разнонаправленных интересов европейских хищников! Объявишь «Плоче и Омиш наш!», а взамен от тебя потребуют Багдад или Восточную Румелию. Близок локоть, да не укусишь, Дивану хватило уступки Кипра англичанам на Берлинском Конгрессе, чтобы осознать простую истину: лишиться владений гораздо проще, чем обрести. Но хитрые босно-герцеговинцы, ведомые умелыми руками, насмерть вцепились в портовые города, да так, что австрийцы уже не требовали, а лишь вежливо просили: отдайте хотя бы Сплит.
Пусть довольно спорный, но хотя бы приемлимый выход из возникшего тупика нашла Константинопольская конференция послов. На карте Европы сохранились западные границы Османской Империи в прежнем виде и лишь пометка над территориями боснийского и герцеговинского санджаков «автономное княжество» (единое и неделимое, как гласил фирман султана) напоминала о недавнем унижении Австро-Венгрии. А чуть южнее, на самом берегу ласкового Ядранского моря, штрихом выделялось новое государство, признанное далеко не всеми великими державами — Боснийское королевство.
Королевство и княжество в одно и то же время — вроде как вассальное, а вроде и нет. Чудеса? А нереализованная идея временной оккупации Австро-Венгрией части сопредельного государства, Боснии, Герцеговины и Новопазарского санджака, не чудеса? А статус автономной Восточной Румелии, в которой зрело восстание, чтобы объединиться с Болгарией, о чем все знали, но молчали — не чудеса? А новые границы Черногории, которая никак не могла овладеть ими де-факто и молившая великие державы о немедленном вмешательстве? А все еще длящаяся до окончательной выплаты австрийских репараций оккупация боснийцами Сплита и Задара?
Так или иначе, на Балканах появилось новое протогосударство, причем статус его монарха никого особо не волновал. Временный диктатор Кундухов, изучив опыт государственного строительства в соседней Сербии, где конституции менялись как перчатки, исполнил изящный финт ушами — босно-герцеговинская скупщина приняла настолько либеральный Основной закон Кральевства и Кнежевины, что в нем едва-едва виднелись контуры конституционной монархии. Князь-король не имел по сути никаких прав: законотворческая инициатива принадлежала единственно Скупщине, бюджетные права делили в равной мере она же и Государственный Совет во главе с Кундуховым, внешняя политика, земельная реформа, торговые проекты, самоуправление местных общин, религиозные споры — всем этим ведал Министерский Совет под контролем все того же осетина. Армией же, построенной на принципе всеобщего вооружения народа, занимался под руководством Куропаткина Военный Совет, в который вошли воеводы и харамбаши.
«В этом явно проглядывает какое-то анархическое начало, но на Балканах иначе нельзя, — думал Макгахан, прибывший в Сараево на коронацию князя-короля Александра Карагеоргиевича. — Лихо поделив полномочия, эти вооруженные до зубов парни создали нечто вроде военной демократии, прикрыв ее фиговым листком монархизма. Почему-то мне кажется, что дни сербского княжества, которое князь Милан по примеру соседей жаждет превратить в королевство, сочтены. Воеводы не простят ему лизания задницы австриякам, пока они боролись за свою свободу».
Януарий с нетерпением ждал нового акта забавного зрелища. Старый и больной Александр Карагергиевич, с трудом добравшийся до Сараево, принес вместе со Скупщиной и Советами вассальную присягу султану, поцеловав драгоценный хатт-и-шериф в присутствии улемов и посланника Константинополя. А затем отправился в дом бывшего губернатора санджака (одно из немногих приличных зданий в боснийской столице), чтобы переодеться и отправиться на коронацию в качестве Далматинского суверена. Не желая тратить время зря, журналист строчил в блокноте свои впечатления от города, совсем недавно пережившего осаду и штурм. Он не мог не отметить, что здесь царил настоящий строительный бум, везде, куда падал взор, шустрили рабочие задруги. Что удивляло — среди строителей не соблюдалась конфессиональная однородность, бок о бок работали мусульмане и христиане.
Януарий записал в своем блокноте набросок для будущей статьи для американской газеты: «Поразительное, на первый взгляд, оживление на рынке столичной недвижимости, множество закладок будущих зданий как для правительства, так и для общественных организаций, подпитывается не только репарациями от Австро-Венгрии. Сараево превращается в Мекку панславизма — деньги из Богемии, Словении и прочих западно-славянских областей потекли в новое княжество рекой. Удивительные потоки! Но еще более вдохновляющим, как мне кажется, выглядит нашествие интеллигентных австрославянских гонцов, встречаемых в Сараево с распростертыми объятиями».