Николай Соболев – Белый генерал. Большой концерт (страница 18)
Ночь прошла в тревожном ожидании, в бессонном бдении, но осаду сняли.
Ненадолго — всего лишь до подхода подкреплений или основных сил, прибывших со стороны Буканских гор. Усман-бек захотел получить всю славу, вот и умылся. Но нам от этого не легче — теперь нападающих, несмотря на их впечатляющие потери, стало раз в пять больше, чем нас.
— Что же, — встал я посреди лагеря, когда вдали начали строиться халатники для последней атаки, — не посрамим русского имени и гордой славы уральского казачества. Вспомним, братцы, Икан!
Дядя Вася тихо молвил:
Не пришлось. Орда — или как ее там вместо последнего натиска, потрепанная банда? — спешно разворачивала коней и, нахлестывая их что есть силы, кинулась в отступ.
— Чудо, истинно чудо! — пробормотал один из рабочих, истово крестясь двоеперстием.
— Не вставать! Может, уловка! — я-то в чудеса не верил.
Зря засомневался.
Пятьдесят уральских казаков из Петро-Александровска пришли в самое нужное время, появление подкрепления урусов напугало басмачей до животных колик, и они сбежали, зная, как лихо и безжалостно действуют станичники в сабельной атаке. Их сотник молодцевато откозырял мне и подал запечатанный пакет. Отчего-то в сердце кольнула тревога: что если с геоктепинской экспедицией что-то не так?
Сломав сургуч, я вытащил предписание от военного министра: «Его превосходительству генерал-лейтенанту Скобелеву быть в Санкт-Петербурге не позднее 15 августа».
Вот как хочешь, так и выполняй.
Глава 8
Большие маневры
Берлин, Вильгельмштрассе № 77, рейхсканцелярия, 5 июля 1879 года.
Великолепный особняк князя Бисмарка в центре Берлина по всеобщему мнению олицетворял мощь новой Германской империи и величие ее творца. Принцы, обитавшие по соседству, жили куда скромнее канцлера — без адъютантов, ординарцев и толпы прислуги у входа в их дворцы. Их обиталища были хороши, но не могли сравниться с роскошью бывшего палаццо Антона Радзивилла, на ремонт которого потратили немало денег из французских репараций.
Бисмарк принимал двух главных генералов императорской армии — ее мозг, ее гордость, Хельмута Мольтке, и его молодого помощника и новую восходящую звезду, Альфреда фон Вальдерзее, — в том самом зале, где заседал Берлинский конгресс. Именно здесь, в этих серых стенах с позолотой, ковалась победа над Россией, именно здесь канцлер, по его выражению, не позволил престарелому Горчакову взобраться себе на плечи, чтобы использовать их в качестве пьедестала. Именно здесь был похоронен Тройственный союз, пусть формально он и сохранился, и пришла пора решать, куда двигаться дальше. Князь находил выбор места для встречи символичным — пусть и вычурно, но в его духе.
Канцлер в черном кирасирском мундире с эполетами и желтыми кантами совершенно не походил на собственные изображения на портретах. Незадолго до конгресса он отпустил бороду — она его не портила, но все же вызывала каждый раз что у Мольтке, что у Вальдерзее легкую оторопь. Отношения генштабистов с Бисмарком нельзя назвать безоблачными, они преклонялись перед мощью его личности, но имели и свое мнение — полем битвы была и оставалась внешняя политика империи.
— Итак, господа, жребий брошен! — громко возвестил князь, и его твердый голос вознесся к высокому потолку зала, заметался меж стен, ударил в высокие прямоугольные окна подобно майскому грому. — Вопреки последним неудачам Вены, я все же решил подписать с ней договор о военном союзе. Не мне вам объяснять, против кого он направлен.
Генералы понятливо склонили головы.
— Вы задаетесь вопросом «почему?», — грозно констатировал Бисмарк и встопорщил пышные усы. — Я отвечу. Изворотливость австрийцев, стремящихся продлить агонию своего слепленного из разнородных элементов государственного детища, может обеспечить длительное существование «больного человека». Но может и дать трещину в любую секунду. Вопрос лишь в том, кто выйдет победителем из схватки за «австрийское наследство» — будет ли оно целиком проглочено Германией, или Россия сумеет отхватить славянский кусок пирога.
Возражений не последовало. В Генштабе пришли к парадоксальному мнению, что Боснийское фиаско, положившее конец излишне целеустремленным планам Вены продвижения на Балканах, снизило напряженность в международных делах. Более того, оно на руку Берлину, ибо подтолкнуло Вену благосклоннее отнесись к пангерманской идее. Что ж до Бисмарка, он всегда относился к желанию Вены продвигаться к Эгейскому морю с изрядной долей скепсиса, на потенциал сербов и болгар смотрел с нескрываемым презрением, а их государства называл не иначе как «грязными мерзкими гнездами». Другое дело — с этим все присутствующие в зале были согласны без оговорок — создание германской стратегической оси от моря Балтийского до Адриатического.
— Последние события говорят нам, что пределы венской изворотливости достигнуты, — осторожно заметил Мольтке.
— Вот именно! — загремел князь, беря собеседников на голос. — Значит, в случае беды мы должны быть готовы поддержать усилия Андраши кровью и сталью.
Мольке поморщился:
— Мы сами оттолкнули русских от себя. Здесь, в этом зале.
— Россия, даже если император Александр не желает войны, полна злобы по отношению к нам, — не опровергая, но и не поддаваясь, заметил Вальдерзее. — Я уверен, что уже существует тайный союз Петербурга и Парижа. Мы не имеем права отвлекаться ни на что другое, кроме предстоящей нам борьбы с Францией и Россией.
— Не сгущайте краски, генерал, — рыкнул Бисмарк. — Быть может, это случится в будущем, но не сегодня.
— Если русские нападут на нас из-за того, что мы придем на помощь Австрии, французы своего не упустят.
Бисмарк помрачнел. Он постоянно укорял себя за то, что недооценил финансовую мощь французов. Они выплатили гигантскую сумму в пять миллиардов франков всего за два года вместо четырех и принялись усиленно готовиться к реваншу. Канцлер хотел нанести им новый превентивный удар, но вмешался Петербург. Одно цеплялось за другое, и в итоге они пришли туда, куда он не стремился — к обсуждению возможности войны с Россией.
— Я всегда считал, что война против России, даже победоносная, будет нежелательным событием. Это опасная война, к тому же война, у которой нет приемлемой для нас цели. Но мы не можем позволить России уничтожить монархию Габсбургов и в случае русских побед над Австрией вынуждены будем, исходя из собственных интересов, вступиться за последнюю.
— Мы должны готовиться к превентивной войне с русскими, — упорно гнул свою линию Вальдерзее.
Его шеф был более осторожен в оценках:
— Если бы русская армия позволила себе проявить некомпетентность и застряла бы на Балканах хотя бы на два сезона, мы могли бы смотреть на нее снисходительно. Но все разрешилось в рамках одной кампании, и пренебрежительное отношение к потенциалу вооруженных сил нашего восточного соседа есть отныне непозволительная роскошь.
— Молодой Скобелев хорош — почти так же хорош, как вы, генерал, — любезно добавил Бисмарк.
Канцлер встал и зашагал по залу, постукивая по красным коврам своей тростью. Оба его собеседника знали, что на массивной палке выгравирована надпись по-русски «Ничего!» и как она появилась — Бисмарк любил рассказывать эту историю. В его бытность посланником в Петербурге случилось так, что Jamshtschik перевернул сани, в которых ехал прусский дипломат, и, вытирая ему разбитое в кровь лицо снегом, приговаривал: «Ничего! Ничего!» Бисмарка настолько рассмешила эта ситуация, что он заказал себе трость с такой гравировкой.
— Перво-наперво я отдам распоряжение прекратить операции с русскими ценными бумагами. Далее мы допустим утечку сведений о новом союзе. В России поднимется волна недовольства против германской нации. Нам будет только выгодно, если русские постепенно изгонят всех своих немцев, потому что Россия без них никогда ничего не сможет.
Мольтке согласился:
— Русские ещё долго не смогут справляться без помощи чужестранцев и, в частности, без немцев с их упорством, умением и верностью долгу. Волна антигерманизма нам на руку.
— А вытекающие из нее политические трансформации? — решил уточнить Вальдерзее, склонный доверять бисмарковским оценкам потенциала России.
— Образованные русские наивно ожидают немедленного исцеления всех своих недугов в случае введения конституции. Национальное легкомыслие и болезненное желание русских считаться столь же цивилизованными, как и жители Западной Европы, мешает даже самым рассудительным из них подумать о том, каким же образом конституция сможет разрешить все проблемы империи. Конституция в их глазах является таким же признаком цивилизации, как одежда европейского покроя. Но я не верю в то, что русский парламент сможет сделать правительству какие-либо практические предложения.
Вальдерзее напрягся как гончая собака, углядевшая свою жертву:
— Значит, время работает на нас? С каждым годом Россия будет только слабеть?
— Полагаю, что так, — припечатал канцлер, стукнув тростью об пол и нахмурив кустистые брови. — Пусть она утешает себя своим «ничего». Нужно лишь предупредить Петербург о том, что мы считаем себя сильнее, и напомним им мое любимое изречение: сила выше права!