Николай Соболев – Белый генерал. Большой концерт (страница 17)
— Для этого нам нужен гражданский инженер, — мягко улыбнулся Мушкетов. — И напомню, мы не сможем приступить к добыче без разрешения Горного Совета.
— Будет, все будет. Пока же начинаем так, я завтра же отправлю посыльного в Петро-Александровск.
— Позволю себе посоветовать отправить и в Ташкент, — Мушкетов весь подобрался, — я дам необходимые рекомендации, полагаю, мне не откажут.
— Прекрасно, нам было бы неплохо трассировать будущую железную дорогу до Самарканда…
— Вы настолько уверены в успехе? — широко раскрыл глаза Густавсон.
— Больше, чем уверен. Я знаю, как пройдет Закаспийская чугунка! Хотя… Если рудник заработает в полную силу, мы изменим судьбу Петро-Александровска! Вспомните про Сан-Франциско и Сакраменто, как на них повлияла Калифорнийская золотая лихорадка!
— Старателям здесь делать нечего, — буркнул Густавсон, после чего воздел вверх палец и возгласил, как на лекции: — Извлечение золота, растворенного в кварцевой руде, есть химическое промышленное производство, вооруженное новейшими достижениями научного прогресса!
— Ну так и прекрасно! Меньше разного непотребства, больше грамотно поставленной работы.
Ночью я долго не мог заснуть — стоило смежить глаза, как перед взором в золотом блеске вставали новые пороховые заводы, повторительные винтовки, пулеметы и даже бронированные паровые tractor. В конце концов, усталость взяла свое, и я понемногу провалился в сон.
Ненадолго — из него меня выдернул кошмарный монстр, трясший меня за грудки:
— Михаил Дмитриевич! Михаил Дмитриевич!
Я дернулся за револьвером, но потом сумел опознать нашего Франкенштейна-Густавсона:
— Иван Федорович! Что, черт побери, стряслось? Киргизы напали?
— Нет, нет! Пока нет! — он судорожно размахивал длиннющими руками. — Но у нас золото, к нему нужно приставить охрану!
— Тьфу ты! — в сердцах плюнул я. — Сколько у нас золота?
— Э-э-э… сейчас несколько золотников… но вскоре будет больше!
— Ну вот когда будет, тогда и приходите! А сейчас ступайте спать!
С утра, с больной головой, я засел за срочные письма.
Первое — в Ташкент, генерал-губернатору Кауфману, моему старому командиру, с нижайшей просьбой принять заявку от «Золотопромышленного Товарищества ген.-лет. Скобелева» на добычу в районе горной цепи Мурун-Тау. Здесь я затруднений не предвидел: с Кауфманом нас связывали теплейшие отношения, а сам он известен как ревнитель развития горного дела в Туркестане и всячески его поощрял. Но соблюсти букву закона мы обязаны.
Второе — в Петербург, великому князю Михаилу Николаевичу с описанием открытия, просьбой о содействии в отводе казенных земель и подтверждением предложения вступить в число пайщиков. Горный Совет так или иначе утвердит заявку в течении года и выдаст разрешение на разработку, но хотелось побыстрее. Тем более, что вместо положенных пяти квадратных верст нам нужно десять. И главнее всего, ожидаемый объем добычи мог привлечь разного рода хищников с берегов Невы, но кто посмеет рыпнуться на любимого брата Императора? Как сказал Дядя Вася, «ты, Миша, конечно, парень со связями, но административный ресурс нам не помешает».
Третье — Секунду Расторгуеву, ждавшему в Ташкенте, с текстом объявления для «Туркестанских ведомостей» и перечнем необходимого оборудования и всего обеспечения будущего рудника, а также с указаниями о найме рабочих и горных специалистов.
Четвертое — старейшинам в Первоначальную, чтобы срочно выслали сюда отряд «уходцев» для охраны (какая жалость, что Дукмасова, произведенного в есаулы, забрали в лейб-гвардию как георгиевского кавалера — он бы мне тут пригодился!).
Пятое — Барановскому в Петербург, с просьбой продать мне для охраны две-три пушки на облегченных горных лафетах, желательно с возможностью перевозки на вьюках.
Хорошо бы еще парочку Дяди Васиных «пулеметов», да где же их взять…
Но мои мысли от мечтаний о пулеметах вернулись к Барановскому и к нашему разговору на бегу. Тогда, в ресторане Николаевского вокзала, за ухой с рыбными расстегаями я слезно просил его разработать особые меры при испытаниях орудий и снарядов — хватит с нас двух смертей на Охтинском полигоне! И вот теперь я переживал, выполнил ли Владимир Степанович мою просьбу… Известий-то от него нет с самого начала экспедиции, а ну как что нехорошее случилось…
Нет, Бог не попустит! Я перекрестился на маленький походный образок под снисходительное молчание Дяди Васи и запечатал письма.
Плохо, что приходится отправлять так нужных здесь людей, но другого выбора нет, когда еще сюда дотянут телеграф, не говоря уж об эфирной связи, рассказами о которой так поразил меня генерал!
После отбытия двух эстафет с письмами, Густавсон принудил меня разбираться с его нытьем насчет охраны лаборатории и камеральной палатки. В сердцах я чуть было не послал его по матушке, но сдержался и распорядился организовать караул.
Видимо, это и стало моей ошибкой.
Если раньше халатники наблюдали издалека, не проявляя особого интереса, то появление охраны внутри лагеря плюс заявочные столбы, стало знаком «здесь нечто ценное». За следующие дни количество соглядатаев увеличивалось, они ползали за ближайшими барханами, а вскоре один даже пожаловал в лагерь, пригнав небольшую отару на продажу. Якобы из ближайшего киргизского селения Тамды, затерянного в предгорьях в двадцати верстах от нашего бивуака. Торговался он отчаянно, но при этом очень внимательно осматривал палатки и, похоже, пересчитывал людей. Он даже попытался вломиться в камералку, изобразив это недоразумением, но казаки вытолкали его взашей. Хуже всего, что это произошло в мое отсутствие — я вместе с Мушкетовым выехал на осмотр золотоносного плато и упустил возможность допросить «торговца».
Как только мне доложили о визите, я немедленно распорядился укрепить оборону. В палатках, чтобы не было видно снаружи, у внешних стен складывали своего рода редуты из ящиков, мешков и камней, в лагере где возможно рыли окопчики. Часть динамита из запасов Мушкетова мы обратили в бомбы, связав в пачки по три патрона.
По счастью, халатникам потребовалось время, чтобы стянуть свои силы, и мы успели подготовиться к обороне. Битые Туркестаном — нам не пришлось, как под Иканом*, укладывать лошадей вместо бруствера. Когда из-за холма на востоке появился и двинулся в нашу сторону отряд из не менее двухсот сабель, казаки-конвойцы уже лежали на позиции. Рабочие-уходцы тоже взяли винтовки, а их примеру последовали все остальные. Новичков среди нас не было, все хорошо представляли, чем может окончиться столкновение с немирными кочевниками, картина разбитого каравана все еще стояла перед глазами. Один лишь Клавка по своей привычке еще с плевненской осады прятался где-то в глубине лагеря.
— Эй, урус! — из конной толпы далеко вперед выехал меднолицый киргиз на тонконогом аргамаке и в колпаке с широкими полями. — Я Усман-бек, меня в степи знают! Дай нам воды, и мы уйдем!
— Самим мало, идите к другому колодцу! В урочище Аристан-бель превосходный горный ключ!
Он развернулся и поехал обратно, но как только поравнялся с остальными, поднял коня на дыбы, заставил его крутануться, выхватил саблю, и вся орда с визгом рванулась в нашу сторону.
— Пли!
Дружный залп трех десятков винтовок сбил наглость атакующих только слегка, но дальше пошла частая стрельба вразнобой, и халатники предпочли удрать, оставив пять лошадей и человек семь убитых и раненых.
Они атаковали еще трижды, с разных сторон, подбадривая себя криками и размахивая кривыми саблями, и каждый раз откатывались, уносились прочь от злого лагеря. Убедившись, что нас наскоком не взять, залегли в складках и на верхушках свежих барханов. Под беспощадно жарившим солнцем вступили в перестрелку, пристроив на сошках древние карамультуки и вполне современные «берданки». Но казачий сын Мушкетов оправдал свою фамилию — его винтовка не знала промаха! К моему удивлению, и Густавсон прекрасно обращался с оружием — любил, оказывается, охотиться в родных финских лесах.
Самой тяжелой была последняя в тот день атака на закате, когда они лихим кавалерийским наскоком сумели прорваться к самому лагерю, засыпать нас стрелами и даже поджечь крайнюю палатку, но дело спасли две динамитные бомбы. Одну из них метнул как раз Густавсон, очень точно отмеривший время горения фитиля. Перепуганные взрывами лошади вставали на дыбы, метались и скидывали седоков, дав нам возможность отбиться. Все пространство вокруг лагеря было завалено десятками тел в рваных халатах, кричащими лошадьми и брошенным оружием.
Тогда считать мы стали раны — убито трое, казак, рабочий, словивший лбом стрелу, и лауч-погонщик. Прочие его сотоварищи, похоже, предпочли удрать, и как мы теперь будем выбираться, одному Богу ведомо. Еще у нас десяток раненых, один тяжело — фельдшер сказал, что жить он будет, но скорее всего придется отнять руку. Остальные могли если не стрелять, то заряжать винтовки или подносить патроны, которых мы расстреляли очень много. Если бы с нами были простые рабочие из Красноводска, а не казаки-уходцы, ума не приложу, как бы мы справились.