Николай Соболев – Батько. Гуляй-Поле (страница 37)

— Так воны зовсим инши сталы. Не давайте, як же! Вижкамы вже не оходыш, сам стережыся! Сама когось хочеш побье!

— Ну, вожжами это совсем не дело. Добрым словом и лаской надо.

Таких происшествий случилось еще несколько, и запись в батальоны порешили вести не всех подряд, а через комиссии. Чем хорошо местное самоуправление — все рядом, все друг друга знают и у всех на виду, кто чем живет. Настоящим незаможникам выдавали просимое, а прочих под свист собравшихся прилюдно позорили, вскоре такие попытки прекратились. Правда, любви к нам в добрых хатах за дощатыми заборами это не прибавило. Ну как же — дармовой кусок мимо рта пронесли!

В Гуляй-Поле запись прошла в куда большем порядке — просто село под более плотным приглядом. Шесть рот составили мигом, седьмую сформировало еврейское население, к этому добавился отдельный анархический отряд в четыре сотни человек, причем половина уже верхами. Выездка пока хромала, но Дундич старался вовсю.

На пост командира батальона я бы прошел единогласно, но свою кандидатуру снял по вполне понятным соображениям — у меня лапки, то есть штаб. С остальными претендентами началась сущая фракционная борьба — у каждого имелись друзья, родственники и знакомые и ни одна такая группа перевесить не могла. В конце концов, я предложил им избрать варяга — одного из морячков приблудного отряда, Евгения Полонского. Несмотря на партийный билет от Севастопольского Комитета левых социалистов-революционеров, Евген почти сразу объявил себя сочувствующим анархизму, но в нашу группу вступать не спешил. Однако работал вместе со всеми и проявил себя неплохим организатором и руководителем.

В те первые месяцы матросы славились, как бесстрашные защитники революции, Гулай-Польский батальон встретил мое предложение с воодушевлением и не без интереса выслушал речь Полонского:

— Товарищи! Бунтовской дух Гуляй Поля приковал меня к здешней революционной работе! Этот мятежный дух приносит мне большую радость! Силы наши растут, революционная работа ширится! Нет таких препятствий, которые мы с вами не преодолеем! Товарищи! Вы — передовые борцы с угнетением, защитники трудящихся! Я клянусь отдать свою жизнь за вас, если потребуется! Смерть мировому капиталу!

Батальон его принял и утвердил командиром.

И очень вовремя — Ревком в Александровске, несмотря на присутствие в его составе Маруси Никифоровой, наложил лапу на вагоны с тканью.

Взялся этот вагон из давнишнего желания Филиппа Крата наладить прямой товарообмен между нашим районом и рабочими, как завещали теоретики анархии. Я эту идею встретил со скепсисом — ну ладно бартер с Александровском или Екатеринославом, с Юзовкой или Бердянском, тут все рядом, все под контролем. Но в нашей и соседних губерниях не водилось ткацкого производства, а одежда имела свойство изнашиваться, и бабы в голос требовали мануфактуры, которую делали аж в Иваново-Вознесенске или в Москве. Что рабочие с этих фабрик с радостью пойдут на обмен, я не сомневался, но вот сможем ли мы протолкнуть в условиях нараставшего бардака вагоны с продовольствием на север, а потом вытащить их обратно с бязью, драпом, ситцем и так далее?

Свои соображения от товарищей я не скрывал, и предложил пока держаться существующей торговли, на что получил отповедь от Крата:

— Ты, Нестор, видать на каторге заразился государственническими подходами. Эдак совсем по этому пути увлечешься, и мы разойдемся.

— Вопрос не сильно принципиальный, Филипп. Коли решите послать — так тому и быть.

Ну и послали, еще в октябре, в Москву одного из наших товарищей, узнать, кто из ткачей готов к такому обмену. У нас мука и другие съестные припасы, у них мануфактура по нашему списку — по качеству, расцветке и количеству. Желающие нашлись мгновенно, ибо Временное правительство почти полностью развалило снабжение городов.

Несколько вагонов с мукой отправились в Москву, их сопровождали пятеро вооруженных товарищей и полтора десятка бумажек — от Совета, от Земской управы, от Земельного комитета, от профсоюза деревообделочников, от Продовольственной комиссии и черт знает, от кого еще. Старый принцип, усвоенный еще в штабе Уральского военного округа — больше бумаги, чище задница. Почти все направления и мандаты пригодились: буквально на каждой станции коменданты в лучшем случае впадали в ступор при виде нашей самодеятельности, а в худшем пытались ценный груз прибрать. Ничего, пробились, довезли до места к вящей радости ткачей.

Недели через полторы ткачи собрали вагоны с мануфактурой, и наши хлопцы отправились в обратный путь. Уже при новой власти, когда никто толком не понимал, что происходит и кто кому подчиняется. Но на местах вовсю создавались продовольственные органы Советов, указанный в бумагах «обмен муки на ткань» немедленно пробуждал в них хватательные рефлексы. Кончилось тем, что совершенно вымотанные хлопцы дотолкали-таки вагоны до Александровска.

А Ревком заявил, что без разрешения центральной советской власти никаких прямых товарообменов делать нельзя. Организацией торговли должна заниматься рабоче-крестьянская власть, а она таких примеров, чтоб рабочие имели без нее свои непосредственные связи и дела с крестьянами, еще не подавала…

Попутно всякого рода самозародившиеся начальники крыли на чем свет стоит и Гуляй-Польский ревком, и нашу группу, и вообще всех жителей волости. Дескать, рылом не вышли заниматься снабжением и неча лезть туда, где ничего не понимаете и где сидит целый уполномоченный, который и должен решать, нужна вам мануфактура или нет. А то если всякий начнем сам по себе обмен устраивать, то чем начальникам заниматься?

Крат рвал и метал, вовсе не из-за моей правоты, а из-за дурацкого положения, когда перед лицом селян мы окажемся жуликами: муку отправили, а взамен хрен вам, а не ткани. Он надиктовал Татьяне телеграмму в Александровский Ревком, едва сдерживая рвущиеся наружу выражения:

— … перехват того, что следовало не вам, есть кража.

— Филипп, спокойнее!

— Да куда уж спокойнее! Ладно, зачеркни «кража», пиши «противореволюционная деятельность».

— Во, значительно лучше.

— Буде вагоны с мануфактурой немедленно не отправятся по назначению, Гуляй-Польский ревком готов объявить вас, как правительственный орган, вредным даже для самого Совнаркома, если он действительно является советским.

Ну и прочие угрозы, из числа которых я вычеркнул вооруженный поход на уездный центр. В Александровске и так знали, что самая мощная военная сила в округе — это мы, что за нами не заржавеет явиться одним-двумя эшелонами снабженцев в серых шинелях с десятком пулеметов. Правда, они пока не знали, что у нас пулеметов за две сотни и, к тому же, появились орудия сверх двух, взятых у казаков.

Зато это знали крестьяне Гуляй-Поля, особенно из числа не получивших желанную ткань. Сход собрался почти без нашего участия и постепенно повышал градус. Если начали с необходимости оповестить остальных участников хлебно-мануфактурного консорциума и для того послать по району агитаторов, то чем дальше, тем больше звучало голосов с требованием похода на Александровск.

Ну как же — только что сформировали батальон, да еще с артиллерией, прям руки чешутся опробовать в деле.

А я стоял на крыльце, перед которым кипел сход, и кусал губы.

Глупо.

Невообразимо глупо разодраться из-за тряпок, обостренного чувства справедливости у одних и жадности или глупости у других. Бабы тем временем подняли такой вой, что стало ясно — нет у Гуляй-Поля врагов горших, нежели уездные власти. Что там Каледин, что Центральная Рада — тьфу, плюнуть и растереть!

Отмолчаться не вышло, сход потребовал моего выступления:

— Несторе Ивановичу!

— Батько! Скажи слово!

— Не можна так залышыты!

— Ганебна справа!

— Долой агентов правительства!

И вот что тут делать? Броситься в омут и попытаться удержать разбушевавшуюся стихию, рискуя тем, что в следующий раз меня просто не послушают? Возглавить и разнести все вдребезги пополам, раньше времени вусмерть рассорившись с новой властью?

Я шагнул вперед и поднял руку, призывая к тишине. Сход уже был готов идти на Александровск прямо как есть, но едва я набрал воздуха, на край майданчика выбежал мальчонка из числа тех, кто таскал наши телеграммы, размахивая бланком.

— Товарищи! Телеграмма Александровского ревкома!

— Читай, Нестор!

— Чытай, хай уси знають!

Я сунул бумажку Крату.

— Так… в Ревком… ага, вот! — и зачитал зычным голосом: — … заслушав телеграммы Гуляй-Польских Ревкома и Совета, мы выяснили, что шедшая на Гуляй-Польскую продовольственную управу при Совете мануфактура гуляй-польцами уже оплачена, и приняли решение направить ее по назначению.

— Вот и все, товарищи, — с облегчением забрал я телеграмму. — Никуда идти пока не треба, надо только прислать своих людей для сопровождения груза.

Но сход просто так не разошелся, селяне потребовали создания «частей постоянной готовности». Вот прям чтобы одна рота из каждого батальона была в любой момент готова выступить на защиту завоеваний трудящихся.

Давно хотел вбросить идейку про минитменов — во время борьбы американских колоний с Англией так называли ополченцев, которые через минуту после объявления тревоги быстро собирались и мчались на сборный пункт. Предполагалось, что на это достаточно одной минуты, отсюда и название. А тут ничего вбрасывать не пришлось — сами все придумали. Не знаю, успевали в Америке за минуту или нет, но у нас постановили, что через десять минут после набата все должны стоять на рыночной площади в готовности к выступлению.