Николай Соболев – Батько. Гуляй-Поле (страница 36)
В штабном вагоне державшая меня нервная струна наконец-то отпустила, и я без сил сполз на лавку. Белаш протянул мне составленную на ходу опись, я нехотя принялся ее листать.
С каждой страницей я возвращался к жизни: бензин — десятки бочек, форма — тысячи комплектов, кожанки — сотни штук, винтовки — шесть тысяч, патроны — четыре вагона, орудий — дюжина (четыре французской системы), к ним восемнадцать вагонов снарядов. Кожаная амуниция, седла, шанцевый инструмент, две полевые кухни, ботинки и сапоги, даже каски Адриана и черт его знает что еще!
И «льюисы». Две сотни пулеметов под русский патрон.
Как теперь это все хранить???
Хлеб и мануфактура
От свалившегося на голову богатства куда больше меня охренел Филипп Крат. В Гуляй-Поле заняли под склады все подходящие амбары и сараи — шутка ли, несколько эшелонов добра!
— Ну и куда это все девать? — Крат мрачно двинул ко мне потрепанную амбарную книгу, в которой записал все привезенное. — Вон, уже набежали, требуют раздачи.
— Неможе долго стеречь, люди уморены, — поддержал его Дундич.
— Весь отряд в караулах держим, давай, Нестор, думать, что делать, — Белаш пристроился рядом.
Вот да, а все жадность, такой шмат отхватили, что проглотить не можем.
— Давеча целая делегация приходила, от еврейской общины…
— Да какой общины, Пилип! — перебил его Голик. — Известные буржуйчики наши, прикинулсь делегацией, выставили вперед голытьбу…
— Погодь, а чего хотели?
— Представляешь, Нестор, уговаривали продать им все сапоги по дешевке, чтоб склад разгрузить! А там сапог больше, чем евреев в селе!
— Так, хлопцы, сидайте, думать будем, — я первым устроился за столом, остальные разобрали стулья и лавки и сдвинулись плотнее.
Судили, рядили, но с хранением ничего не получалось — слишком велик кус, рожа очевидным образом трескалась. Оставалось одно — раздвать, но не всем подряд. Заодно решили провести своего рода добровольную мобилизацию, а то оружия у нас прибавилось, а людей не очень.
— Не слишком это анархично, — буркнул Крат. — Только подумать, группа анархистов-коммунистов создает военные боевые единицы!
— Ну а что ты предлагаешь?
— По мне, лучше будет, если группа встанет в стороне от такой работы, не мешая своим членам, одиночкам участвовать в индивидуальном порядке.
В углу фыркнул Лютый:
— Так усе й потрапыть до куркулив та евреив.
Да, без организации процесс неминуемо свернет в сторону…
— Я так скажу, — откашлялся Белаш. — Нам, по моему мнению, должно идти первыми в этой области революционной работы. Иначе будем плестись в хвосте живого дела, оторвемся от тружеников деревни.
— Точно, будемо як федерация в Катерынослави, балакаты и засидаты, засидаты и балакаты, и ни чорта батька не робыты.
Белаш еще вовремя напомнил, что в губернии, помимо нашей группы, довольно активно работают и эсеры обеих мастей, и большевики, и украинские партии, а селянам порой трудно в всем этом разобраться.
Впрочем, Крат возражал не категорически, а больше для порядку и напоминания, что мы — анархисты, так что решение приняли.
Ради такого дела написали воззвание — в каждом крупном селе создать вольный батальон до полутора тысяч бойцов, по шесть-семь рот в каждом. По нашим прикидкам выйдет как раз дивизия…
Набросали текст, Таня причесала и отпечатала на машинке «Революционные труженики, создавайте вольные батальоны для защиты революции! Иначе социалисты-государственники подомнут революцию, а следом придут силы черной реакции! Долой Центральную Раду — ложную освобдительницу тружеников!»
Отнесли в типографию Гашеку, который уже две недели возился с привезенным из Екатеринослава. Ему помогали несколько механиков с завода Кернера — гексографы с ротаторами уже работали, а вот печатные прессы капризничали. Ярослав долго и тщательно оттирал руки от типографской краски, потом взял бумажку и угукнул:
— Сколько потреба?
— Тысяч пять, а лучше шесть.
Он недовольно покрутил головой:
— Сделам.
— Чего невеселый такой?
— Неможем настартовать.
— Печатник нужен, — подошел один из механиков, — который в этих станках понимает. Есть какая-то хитрость, которую мы никак не уразумеем.
— Не обещаем, пока пробуйте так.
Воззвание выпустили, по всему району к местным Советам и в само Гуляй-Поле потянулись старики и молодежь, записываться в ряды вольных батальонов. Правда, все местные сторонники Рады выступали против, но споры пока носили исключительно идейный характер, несмотря на горячие головы из числа молодых членов нашей группы. Им очень хотелось перестрелять «шовинистов» и тем решить проблему одним махом. Но только это проблему не решит, а вот настреляться, боюсь, нам еще предстоит до оскомины, так что незачем этот увлекательный процесс начинать раньше времени. И вообще, чем позже начнем, чем меньше народу угробим, тем лучше.
Записавшимся из числа служивших сразу выдавали винтовку и двести патронов, а также необходимое обмундирование, кому что потребно — штаны там или шинельку. Узнав про такую халяву, тут же нарисовались «голодранцы», у которых, по их словам, не было ничего. Некоторые ухитрялись прийти в Совет босиком — это зимой-то! — в надежде разжиться обувкой.
Об таких делах мне со смешками рассказал председатель Совета в Воздвиженской, пока на крыльце шла запись. Но смешки кончились, когда за окном вскипела ссора.
— Дывиться, товарышу Несторе, що роблять… Як бы не прыбылы…
У крыльца суматоха быстро усохла, двое селян, скаля зубы и хмуря брови, крепко держали третьего, одетого в состоящий исключительно из прорех кожушок. Ему уже успели расквасить сопатку — по небритой губе сочилась кровь.
— Люды! Та що це? Павло ж куркуль, у нього хата повна чаша, а вин за дармовими портками прыперся, халепа! — ярилась нестарая еще баба. — А моему Мирону тилькы шынель далы, за всий нашой бидности!
Большинство собравшихся, судя по гомону и блеску глаз, ее возмущение разделяли.
Баба рванулась вперед, сшибла со схваченного Павла драную баранью шапку и ухватила за космы, но он мотнул головой, дернулся и почти вывернулся из рук, но селяне под бабий визг сдвинулись плотней. В образовавшийся круг, посреди которого застрял Павло, протолкался широкоплечий мужик и резко, не меняя деловитого выражения лица, врезал тому в челюсть. Драный покачнулся, ноги его подогнулись, а на заборе у совета радостно завопили мальчишки:
— Павла бьють! Немырю бьют!
Толпа сомкнулась, над телом замелькали кулаки…
— Стоять!!! Разойдись! — бешено и невпопад заорал я, выскочив на крыльцо, пальцы мои скребли клапан кобуры. — Прекратить! Назад!
Выстрел малость отрезвил толпу, люди расступились на несколько шагов, оставив незадачливого Павла Немырю корчиться на земле.
— Что происходит?
Револьвер никак не хотел влезать обратно в кобуру, я так и остался с дымящимся стволом в руке, ноздри щекотал пороховой дымок.
— Вин хотив обмундирування отрыматы, — обличительно уставил палец вниз один из державших Павла селян.
— А йому не належыть, а то иншым не дистанеться! — сжала кулачки баба.
— Да вы что, люди, осатанели? Из-за порток человека убивать?
— Вин, Несторе, не людына, вин сволота, — припечатал второй селянин.
— А хоть бы и сволота! Нельзя так!
— А що з ным, з гадом, робыты?
— Так вот у вас Совет, — я показал на председателя, — соберитесь, да решите все вместе. Может, штраф присудите или еще что, а убивать нельзя! Ясно?
— Ото ж, батько, ясно.
Наган я запихал на место только вернувшись в помещение.
— Що з бабамы сталося за ци чотыры рокы, жах! — жаловался, заглядывая мне в глаза, председатель.
— А вы куда смотрите? Только смертоубийства нам не хватало.
— Та вси бабы, будь-кого до бийкы доведуть! Не так мужыкы зли, як воны!
— Ну так не давайте доводить!