Николай Соболев – Батько. Гуляй-Поле (страница 32)

— Плохо там сейчас, калединские казаки Советы вырезают, расстреливают. А коли мы этих пропустим, будет еще хуже.

— То вони ж додому рвуться, а воюваты не хочуть, — прищурился левый.

— А куда они денутся, если там калединская власть? Они же с оружием, поставят в строй, как миленьких!

Время тянулось, дождь усиливался, мы промокли, несмотря на все попытка как-то укрыться под навесами из веток или брезента. Противник тоже не показывался — то ли митинговали, то ли ждали подкреплений. По цепям прошел шепоток, что сегодня атаки не будет и надо бы уйти в тепло, а завтра с утра снова занять позиции.

— Врешь, — гудел Вдовиченко, обходя окопы, — там офицеры, они воевать умеют! Дождутся, что мы отойдем, ударят и привет!

— Нельзя отходить! — вторил я. — У нас за спиной Кичкасский мост, если его захватят, нас отрежут от Александровска!

Большинство слушало, но нашлись такие, кто возражал или пытался обсмеять, но к исходу третьего часа ожидания передовые дозоры донесли, что наблюдают разведку казаков. Чубатые добрались до разобранного пути, осмотрели его и укатили обратно.

По цепям пронесся вздох облегчения и снова пошли голоса, что надо в тепло — до того момента, как издали послышался свисток паровоза.

И почти сразу загрохотала пулеметная батарея красногвардейцев, выдвинутая вперед. Полтора десятка «максимов», безбоязненно поставленных прямо за секретами, причесывали насыпь.

Казаки открыли сильный огонь, наша линия ответила беспорядочной пальбой — вымокшие и продрогшие бойцы разряжали свое напряжение и злость.

— Прекратить огонь! Прекратить! Стрелять только по команде! — побежали вдоль цепей наши командиры.

— Кто будет стрелять без толку, отберу патроны! — добавил я.

Огонь стих, прекратилась стрельба и со стороны казаков.

Паровоз оттянулся от разобранного участка, на полчаса наступила передышка, в которой каждый, разряжая накопленный адреналин, хвастался, как ловко он стрелял и сколько казаков убил. Честно говоря, сомневаюсь, что у противника вообще кто-то пострадал, уж больно бестолково мы палили. Косвенно эту мысль подтверждали и доклады командиров — раненых и убитых среди Гуляй-Польского отряда нет.

А потом с левого фланга донесся свист и гиканье, казаки разумно решили не переть в лоб, а обойти пульбатарею, выскочить на нее сзади и порубать. Еще когда устраивалась позиция, я пытался донести до Богданова, что такое расположение слишком рискованно. Но, как выяснилось, пулеметов у красногвардейцев хватало с избытком, оттого никто и не подумал их беречь.

Казачий маневр почти удался, но три наших пулемета, выдвинутые Дундичем на предугаданное направление, ударили им в бок. Вопреки ожиданиям, казаки мгновенно рассыпали строй и повернули обратно, уходя из-под огня. Всех потерь — две лошади, два раненых.

Цепи наши орали им вслед нечто неразборчивое, но вскоре на главную позицию двинулся новый эшелон — видимо, произошло обычное у взрослых мальчиков «Дай сюда, смотри, как надо!» Снова затрещали винтовки и пулеметы, но после первой сшибки пульбатарея успела поправить прицелы, а воодушевленные бойцы били настолько сильно и метко, что состав затормозил и шустро двинулся обратно.

Как известно, абсолютное большинство несчастных случаев происходят именно после слов «Подержи мое пиво», «гля, че могу» или как раз «смотри, как надо»: вслед за первым поездом, вышедшим со станции Хортица, пустили еще несколько, но их никто не предупредил об отступлении головного. Сдавая назад, он сбил следующего за ним с рельсов и слетел сам, и тут уж потерь случилось куда больше, чем во всех перестрелках — в нескольких разбитых вагонах погибли и люди, и совершенно неповинные лошади.

В результате эшелоны оттягивались еще больше назад, а казачьи офицеры через парламентера сообщили, что готовят новую делегацию, на этот раз в основном из нижних чинов.

Они прибыли под вечер. Чтобы не держать людей на улице, их провели в занятый под наш штаб пакгауз.

— Ну что, станичники, как настроение?

— Да погоди ты, дай людям отогреться! — остановил торопыгу Боборыкин.

— Чего годить? Надо сразу понять, хотят ли они и дальше прорываться с боем?

— Нам бы миром решить, навоевались уже, хватит.

— А эти, гайдамаки, которые за вами, они как?

— Да поначалу хорохорились, обзывали вас кацапами да жидами, — пожал плечами смугловатый казак.

— Все требовали пробиваться, дескать Александров и левый берег за ним все ихняя держава, — подержал его юркий, как ртуть товарищ.

— А сейчас требуют?

— Так они сдристнули! — обаятельно разулыбался смгулый.

— Как это?

— А как вы из пулеметов врезали, да паровозы наши с рельс слетели, так сразу же обратно двинулись!

— Ну вояки! — заключил Боборыкин под общие смешки.

Наконец, дошло до главного:

— Мы согласны сложить оружие, оставив при себе лошадей с седлами и шашки.

— Так дело не пойдет, станичники! — отстранился матрос под общие кривые ухмылки. — Верховой казак да с клинком сам по себе оружие немалое.

Резон в его словах был немалый — хорошо обученные и многочисленные всадники во внезапной схватке со слабым противником, каким на тот момент объективно являлись наши отряды, представляли слишком большую опасность.

— Так что хрен вам, извиняйте на крепком слове, если сдавать, то все оружие, огнестрельное и холодное. И лошадей с седлами тоже.

Ох, какой гвалт поднялся!

— Ни за что!

— Казак без своего коня и седла никуда!

— Так от дедов и прадедов заведено!

— Не надо нам такого позора!

Рубанув с плеча, Боборыкин, сам того не ведая, сделал правильный тактический ход: на фоне битвы за лошадей шашки пошли за разменную монету.

— Черт с вами, забирайте шашки! — отчаянно рубанул ладонью смуглый. — Но лошадей ни за что!

Боборыкин и другие красногвардейские командиры пошушукались и решили, что лучше так, чем снова воевать и ударили по рукам.

Два дня мы разоружали и пропускали полтора десятка эшелонов через Кичкасский мост. Два дня в Александрове казаки получали горячее питание и припасы на дорогу. Два дня на станции гремели неумолчные митинги — Ревком, Совет и вообще вся революционная общественность пользовалась случаем распропагандировать казаков. Обещали им золотые горы: автономию Дона, сохранение казачьих льгот и привилегий, земельных наделов и прочего, прочего, прочего. Вот уж не знаю, врали эти ораторы или добросовестно заблуждались — время такое, общий подъем, мечта о немедленном освобождении от власти капитала и о всеобщем братстве людей.

Казаки же слушали снисходительно, посмеиваясь — они мыслями уже были дома, в семьях, мечтали обнять жен и детей. Пробила их только речь Никифоровой — Маруся сказала, что анархисты ничего и никому не обещают, что анархисты желают, чтобы каждый осознал свое положение и сам добывал себя свободу. После этого многие приходили в Федерацию анархистов, узнать больше, рассказать о своем. Некоторые даже оставляли адреса для посылки литературы.

Большевики агитировали на борьбу против Каледина и неплохо преуспели — несколько сотен человек отправили в Харьков, в распоряжение тамошнего Совета и создаваемого фронта. Несколько десятков человек наши агитаторы уговорили присоединиться к вольным отрядам Гуляй-Польского района.

Но большинство предпочло отправится домой, домой. И вот тут новая революционная власть показала свой неприятный оскал: часть эшелонов отправили через Харьков где, пользуясь подавляющим преимуществом, отобрали лошадей.

Вот такое вот веселое Рождество у нас вышло, а тем временем по всей Украине бардак обретал фееричный размах.

Народных республик стало две: кроме той, что с Центральной Радой в Киеве, Съезд в Харькове образовал Украинскую Народную Республику Советов как федеративную часть Советской России.

На Дону Каледин провозгласил независимость. Большевики в Ростове попытались перехватить власть и объявили о создании военно-революционного комитета, но казачьи и добровольческие отряды их выбили, а следом начали громить Советы, в том числе и в Донбассе.

Имея главных противников в Киеве и Ростове, Совнарком тут же принялся собирать силы под весьма пафосным названием «Южный революционный фронт по борьбе с контрреволюцией», командующим поставили одного из немногих большевиков с военным образованием — Антонова-Овсеенко.

Сгоняли все, что под руку подвернулось — красногвардейцев, части старой армии, отряды моряков. Мощь получилась колоссальная: тысяч двадцать штыков при полусотне орудий и стольких же пулеметах, смех и грех.

Спасало одно — у противников дело обстояло не лучше, Генеральный секретариат месяц валандался, прежде чем постановил создавать армию. И тоже «я тебя слепила из того, что было»: украинизированные части старой армии, «вольное казачество», новосозданные гайдамацкие коши, тоже не слишком большим числом.

Но аппетиты Центральной Рады распространились на целых два фронта — Юго-Западный и Румынский, которые попытались вывести из общего подчинения и создать из них общий Украинский фронт. От таких новостей большевизированный 2-й Гвардейский корпус снялся с мест и двинулся на Киев, но его сумел остановить и разоружить 1-й Украинский корпус Скоропадского (я все больше убеждался, что это тот самый будущий гетман, описанный Булгаковым).

Большевики тем временем действовали просто и прямолинейно: в том или ином городе вспыхивало восстание, на помощь местным кадрам тут же причухивали несколько эшелонов красногвардейцев. Таким нехитрым способом вся Слобожанщина, Левобережье, западная часть Донбасса оказались у них в руках. Почуяв власть, большевики тут же начали приводить всех к ногтю — например, в Харькове без лишних слов послали броневики к зданию, занятому Федерацией анархистов, и выселили их. И это еще цветочки, ягодки созреют, когда вместо выселений начнут расстреливать на месте.