Николай Соболев – Батько. Гуляй-Поле (страница 31)
— По вагонам! — гаркнул Вдовиченко, а сербский оркестр заиграл «Прощание славянки».
— Треба их якымось нашым писням вывчыты, — посетовал Савва.
— Ну так и займись, пока нас нету.
— Я ж ни музыкы, ни слив не знаю!
— Татьяна знает, поможет.
До Александровска путейцы домчали нас за каких-то четыре часа, без единой остановки на разъездах — хорошо иметь зеленую улицу! В город уже прибыли красногвардейцы некоего товарища Богданова — первая вооруженная группа, пришедшая с севера на Украину под флагом «помощи украинским рабочим и крестьянам, в борьбе против контрреволюции Центральной Рады». Они заняли все ключевые точки, но по большей части сидели в эшелонах, а по улицам шатались редкие патрули человек по семь-десять.
Александровский ревком вместо подготовки к встрече казачьих эшелонов изображал бурную деятельность, от федерации анархистов в нем заседали неизвестный мне Яша Портовой и хорошо известная Маруся Никифорова, избранная заместителем председателя.
Она первая подняла шум: почему никого не освобождают из тюрьмы, в которую за неуважение к Временному правительству и Центральной Раде засадили немало рабочих и крестьян. Большевики, понемногу подгребавшие под себя власть, заменжевались с ответом, не особо они рвались и позиции готовить. Пришлось буквально топнуть ногой:
— Если ревком откажется, мы силой освободим всех арестантов, а тюрьму сожжем.
На ходу составили комиссию из меня и парочки левых эсеров, пошли в тюрьму, где меня накрыло чужими воспоминаниями о тяжелых годах в Бутырке, так что от осмотра я уклонился и только выслушивал заявления арестованных. Под конец примчался один большевик, и мы все дружно разгрузили узилище.
К вечеру, наглядевшись на наши успехи, Ревком комиссию переименовал в Судебную, де-факто в военно-революционный полевой суд, и включил в нее несколько красногвардейцев из Питера, с Выборгской стороны.
Вдовиченко пытался оспорить такое решение:
— Нам бы окопы вырыть, да путь разобрать!
— Успеется, — товарищ Богданов излучал уверенность, — по сообщениям, первый состав еще в Жмеринке, остальные только грузятся.
— Тогда я все равно направлю людей готовить встречу.
С этим согласились тут же — наш слишком большой отряд заметно нервировал новые власти. Вдовиченко и Дундич вывезли половину наших людей на правый берег Днепра, за Кичкасский мост, а мы двое суток без сна и отдыха разгребали то, что успели наворотить товарищи большевики.
В семь или восемь столыпинских вагонов, прицепленных к поездам красногвардейцев, нахватали целую толпу арестованных «контрреволюционеров», с каждым требовалось разобраться и дать заключение. Поначалу предполагалось, что комиссия сделает это заочно, на основе кипы бумаг и материалов, но мы все, включая питерских, запротестовали — как можно брать на совесть решение, не видя человека, не слыша его объяснений? В силу раскладов на тот момент Богданов и прочие большевики со скрипом, но согласились с нашими требованиями.
Генералы и полковники, капитаны и поручики, комиссары и начальники милиции, прокуроры и рядовые гайдамаки — кого там только не было! Гребли, видимо, всех, кто под руку попадался, не разбираясь.
Конечно, хватало прямых врагов не только свежеустановленной большевицкой власти, но и революции вообще, настоящих, сознательных врагов. Но большинство попало в замес случайно — многих взяли не то что «с оружием в руках», а в мирной обстановке, в собственном жилье, где они желали спокойно отсидеться, а вовсе не сражаться.
Но еще хуже, что многих арестовали по доносам, и доносили как раз те, кто имел причины опасаться новой власти. Типичное «переобувание в прыжке», готовность служить любой власти, ради чего они готовы жертвовать другими людьми. Командиры же Красной гвардии особо не разбирались, а мели всех подряд — тыл сам себя не очистит, а нам пришлось разгребать это дивное сочетание подлости одних с решительностью других.
Двести с лишним дел…
— Господа… граждане… войдите в положение!
— А что я, что я? Вон, у Лаврецких фабрика, а я обычный чиновник!
— Все сдохните, сволочи, все до одного!
— Верой и правдой, шестьдесят лет России служил… как же так…
— Жаль, жаль, что я не добрался до Дона! Ничего, Каледин восстановит порядок!
— Помилуйте, какая контрреволюция, я даже слов таких не знаю! Да, встречались по вечерам у Михненко, всякие разговоры, но при чем тут контрреволюция? Это наговор, это все Миренбург, вот кто контрреволюционер!
— Да здравствует государь император Николай Александрович!
— Как же-с это? Я же в числе первых приветствовал революцию! Я первый в Александровске вышел с красным бантом!
Заспорила комиссия только один раз, при разборе дела воинского начальника Александровского уезда. Ему вменялась мобилизация новобранцев по приказу Центральной Рады, никаких иных улик против него не имелось. Четверо членов комиссии требовали записать его прямым и активным контрреволюционером, трое выступили против. Пришлось мне и еще одному эсеру рассказать питерским, что творилось у нас в уезде, и они свое мнение переменили.
Только потом я узнал, что фактически спас человеку жизнь — всех, кого признали врагами, штаб Богданова «отправил в Харьков, к Антонову-Овсеенко». На входившем тогда в моду жаргоне это означало что их расстреляли прямо в Александровске, никуда не отправляя.
С прокурором Максимовым вышло совсем наоборот — мы признали его врагом, тем более, что он организовал в Александровске из местной буржуазии и чиновников «Комитет действия против революции». Но вот Ревком и Богданов принялись его вытаскивать — как оказалось, большевики хотели перетянуть к себе умного и энергичного «ценного специалиста», что им удалось впоследствии.
Можно было спорить, тем более, что в той неразберихе оставалось до конца неясным, за кем последнее слово. В городе одновременно действовали и распоряжались наша комиссия, Совет, Ревком, комитет большевиков, Федерация анархистов, комитет эсеров, штаб Богданова, а до кучи еще слали распоряжения из Харькова. Да что там Харьков — в этой катавасии мог распоряжаться любой достаточно решительный орган, хоть общество трезвости! Но пришлось оставить споры побоку и начать наконец-то готовить встречу в полный рост — телеграф отстучал сообщения, что около двадцати воинских казачьих эшелонов направляются из Апостолова через Никополь на Александровск, с целью прорваться на Дон и соединиться с армией Каледина.
Холод декабрьского дня к вечеру сменился оттепелью, а мелкий снег — моросью. В этом неприятном мареве наш отряд по указаниям Вдовиченко окопался вдоль невысокого берега Верхней Хортицы. Дундич прикинул, где нас могут атаковать в конном строю, и вытребовал три пулемета из десяти прикрыть опасное направление слева. Остальные семь почти час пристреливали по насыпи, пока унтер-пулеметчик не удовлетворился результатом, после чего человек двадцать под руководством александровских железнодорожников подготовили пути к разборке.
Телефоны на станциях работали вполне исправно, к утру с казачьим командованием договорились выслать делегатов на перегон между станциями Кичкас и Хортица и выяснить, на каком мы вообще свете.
Собрались быстро: два командира красногвардейцев, балтийский матрос Боборыкин, Никифорова и я. Путейцы раскочегарили паровоз, на нем и выдвинулись к условленному месту, туда же подошел встречный паровоз, казачья делегация из офицеров и рядовых приехала в единственном вагоне.
Что любопытно, нижние чины словно воды в рот набрали и присутствовали, что называется, для мебели — говорили исключительно офицеры. Начали с наездов и требований немедленно освободить путь, но когда Боборыкин, принявший на себя руководство, рубанул, что хрен им, а не проезд с оружием, перешли к ругани.
Собачились долго и со вкусом, пока осатаневший есаул не ляпнул:
— Да мы вас и спрашивать не будем! Нас движется восемнадцать эшелонов донцов и кубанцев!
— А еще семь эшелонов гайдамаков, — подпел ему войсковой старшина. — Не уйдете с дороги сами, так мы вас сметем.
— Что же, тогда переговоры кончены, — заключил Боборыкин, — коли вам совесть позволяет начать братоубийственную бойню, можете двигаться, мы вас встретим.
Паровозы гуднули и разъехались, по возвращении я объявил полную готовность — атаку можно ждать в любую минуту. Дундич распорядился выслать дополнительные дозоры, Вдовиченко приказал разобрать рельсы.
Бойцов наших, в особенности неслуживших, с каждой минутой потряхивало все больше и больше, да что там новички — Вдовиченко нервничал, у меня по телу нехороший холодок пробегал…
— Товарищи! Командиры, старослужащие, пройдите по цепям, ободрите людей!
Жизнь моя здешняя уже много чему научила, но пока все обходилось малой кровью или вообще без оной, если не считать контузию при экспроприации. А тут настоящий бой, с опытным противником…
Ледяная капля упала за шиворот, я взвился — да что за хреновина, что я расклеиваюсь? Встал, решительным шагом пошел вдоль окопов.
— Вийна, погана справа, — два бойца лежали бок о бок и курили одну цигарку.
— Поганое, верно говоришь, — присел я возле них, — да только деваться некуда, надо, братцы.
— А чому, чому, скажить, Несторе Ивановыч?
— Родня в Юзовке или Макеевке есть?
Оба одновременно кивнули — многие уходили на шахты зарабатывать.