Николай Соболев – Батько. Гуляй-Поле (страница 29)
— Как в общине, на сходе! — влез растрепанный паренек в такой же, как у меня, шинели.
— Примерно так.
Поезд давно прогрохотал по Амурскому мосту через Днепр, сошли на пересадку ехавшие в Кривой Рог, кондуктор уже выкрикнул Пятихатку, я все еще мозолил язык. Разошлись только после Користовки, когда сил у меня уже не осталось, а шум в голове настоятельно требовал, чтобы я прилег и поспал.
— Усе, громадяне, доповидач втомывся, йому треба видпочыты, — принялся разгонять слушателей Лютый.
— Эх, жаль, все не выспросил, — попрощался рябой. — Хорошо говоришь, как по-писаному. Откуда такой будешь?
Его взгляд прошелся по моему бледному лицу, запоминая.
— С Александровска, на заводе Бадовского работал, — ответил вместо меня Вертельник. — Все, все, ступайте, дайте человеку отдохнуть.
Казалось, я закрыл глаза всего на минуту, но меня уже бесцеремонно тормошили:
— Вставай, Киев-Товарный, подъезжаем.
Поезд загремел по стрелкам и сбросил ход до черепашьего, Вертельник отодвинул кондуктора, открыл дверь вагона и вся наша десятка попрыгала вниз, не обращая внимания на крики путейца, ревевшего, как тюлень перед бурей, и проклинавшего нас за нарушение правил. Непривчный еще, а ведь совсем скоро будут с поездов спрыгивать и запрыгивать где угодно, ездить на крышах и на сцепках, набиваться в вагоны сверх всяких норм…
Отправив водителя по автомобильным делам, мы сквозанули мимо пакгаузов, выбрались из пристанционного хаоса и бодро потопали под уклон мощеной улицы, обставленной каменными столбиками. Чем ближе к месту назначения, тем больше попадалось жовто-блакитного декора, флагов и лозунгов, причем по большей части на русском.
Уже в виду Троицкого народного дома мое внимание привлекли два транспаранта. Натянутое на уровне второго этажа полотнище гласило «Хай живе вильна Украина!», а через дом, на другой стороне подрагивала на ветру надпись «Нехай живе вильна Украина!»
Ребята при виде такого несообразия посмеялись, но шкодник Лютый завертел головой и высмотрел двух милиционеров.
Выглядели они весьма колоритно: в смушковых папахах с длиннющими шлыками красного и синего цветов, в распахнутых на груди, несмотря на морозец, кожухах — чтобы всем были видны богато вышитые сорочки.
— Дядечкы, — кинулся к ним Сидор, ломая шапку, — выбачте, як же можлыво одночасно буты хай и нехай?
И для гарантии, чтобы милиционеры не сбились, потыкал пальцем в оба лозунга.
Оба стража порядка на секунду зависли и даже приоткрыли рты, переводя взгляд с «хай» на «нехай», потом переглянулись и тот, что помоложе, принял единственно верное решение:
— А ну геть!
Второй, огладив пышные висячие усы, деловито подтолкнул Лютого в сторону:
— Проходь, проходь, не мешай! Бачыш, що диеться!
И действительно — возле Народного дома клубилась толпа, сквозь которую с трудом пробирался истошно дребезжащий звонком трамвай.
Через все три двери входного портала в Народный дом ломились люди, размахивая бумажками повесток. Сверху, из ниш, на них неодобрительно взирали бюсты Гоголя и Шевченко, между ними трепыхалась растяжка «1-й Всеукраинский съезд Советов».
С грехом пополам, построившись клином, мы прорвались внутрь — в основном, благодяря Вертельнику, который просто сметал каждого, вставшего у нас на пути. Таким же ледоколом сквозь давку вестибюля мы пробились в фойе, к столам мандатной комиссии.
У стены мелькнули и пропали безумные глаза Артема, толпа напирала и размахивала бумажками, на стол взобрался патлатый рыжий тип в тоненьких очках:
— Товарищи! Товарищи!
Попытка перекричать толпу удалась далеко не с первого раза, но все-таки удалась:
— Я член Центральной Рады Пятаков! Необходимо соблюсти норму представительства! Мандатная комиссия утверждает только избранных делегатов!
Толпа недовольно загудела и снова подалась вперед, стол под товарищем Пятаковым покачнулся и заставил его спрыгнуть вниз.
— Мы вид «Селянськой спилкы»! — басил детина в бекеше, нависая над барышней с гладко зачесанными волосами.
— Вас нет в списках! Вы неправомочны! — отбивалась барышня.
— Делегаты Украинского корпуса! — солдаты в шинелях бросили на стол пачку мандатов.
— Депутаты от корпуса уже зарегистрированы! — парень в студенческой тужурке тыкал в списки с отметками.
А люди все прибывали — на мой взгляд, внутрь ломилось раза в два больше народу, чем дом мог вместить, обстановка накалялась с каждой секундой.
— Та що з нымы гутарыты! Геть! — взревел бугай в бекеше и толпа ломанулась за ним, снося заграждавшие вход в зал столы.
— Мандатная комиссия самораспускается! — прокричал из угла придавленный напором Пятаков.
— Нехай! Сами соби мандаты выпышемо!
Людской поток внес нас, державшихся плотной кучкой, в зрительный зал, где самозванные делегаты занимали места и выталкивали правильных депутатов, успевших получить мандаты.
— Так, хлопцы, валим отсюда, здесь давка будет, — я огляделся и в углу у сцены увидел дверку. — Туда!
Вертельник надавил плечом, замок хрустнул и мы по одному, прикрывая друг друга спинами, просочились в щель. Внутри было темно и пыльно, стояло колченогое кресло, ящики навалом и прочее театральное барахло, которое мы сдвинули под дверь, чтобы никто не воспользовался нашим путем.
В блужданиях за кулисами в поисках выхода мы дважды заблудились, но вышли на шум разговора, в котором я опознал голос Артема.
Белый от злости Сергеев сжимал кулаки и орал на незнамо как выбравшегося сюда Пятакова:
— Какого хрена, Рыжий? Ты говорил, что нас будет большинство!
— По квотам…
— Хренотам! Почему мы в меньшинстве?
— Эти, из Рады, поназвали всех, кого ни попадя…
— А ты откуда, а? Не из Рады?
Картинка немного прояснилась: Центральная Рада устроила своего рода DDoS-атаку съезда, направив на него сверхнормативное количество народу и тем самым, как выражался мой сын-айтишник, зафакапила его работу — сервера не выдержали нагрузки и рухнули. Свист и топот ног в зале стояли такие, что доносились сюда, за кулисы.
Мы наконец нашли дверь в фанерной перегородке и оказались в большой комнате — то ли актерском буфете, то ли зале для читок. Товарищи большевики выглядели, мягко говоря, не лучшим образом, особенно ввалившийся вслед за нами мужик пролетарского вида с роскошными усами а-ля Буденный, в пиджаке на косоворотку:
— Освистали!
— Еще бы, — саркастически хмыкнул Сергеев. — Сколько нас, человек полтораста? А их тысячи две!
Пятаков опустил глаза.
— В президиум не допустили. Говорить не дали, — докончил жалобу усатый.
Иными словами, большевиков со Съезда Советов вышибли с треском, несмотря на всю их пассионарность. Какой контраст с диаметрально противоположными практиками КПСС на излете СССР! Такой идейности и революционности и близко не было, зато сколько угодно заорганизованности, вплоть до распределения «выкриков с мест».
— Счтиаю, что мы должны покинуть съезд в знак протеста против неравного представительства! — припечатал Артем и наконец заметил меня с хлопцами. — Видишь, какая петрушка получилась…
— Ну вы же сами хотели их объегорить с квотами, — пожал я плечами и прикусил язык, чтобы не брякнуть рвавшуюся наружу поговорку «вор у вора дубинку украл».
Сергеев зло посмотрел на меня, выдохнул и констатировал:
— Это контрреволюция, Нестор.
— Ну а вы-то куда глядели? Революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться. Где охрана, красногвардейцы или солдаты? Где оцепление? Почему кто угодно мог явиться на съезд?
Он только рукой махнул.
— Давайте попробуем превратить съезд в совещание, — предложил красный, как задница при запоре, Пятаков.
— Товарищи, — ввалился тот самый студент в тужурке, — срочное сообщение из Петрограда!
На стол легли два машинописных листа с заглавием «Манифест к украинскому народу с ультимативными требованиями к Центральной раде», большевики сгрудились над ним, толкаясь и пытаясь разглядеть тест из-за плечей впереди стоящих. Возню прекратил Артем, выдернув листки и вручив студенту:
— Давай вслух!
По мере чтения у меня складывалось впечатление, что манифест, он же ультиматум, отдает лютой шизофренией.