Николай Соболев – Батько. Гуляй-Поле (страница 23)

Проблемы возникли часа через два, когда охрана доставила повозки к поезду, и мы уже перегружали экспроприированное. Если военный комиссар Временного правительства Мартынов предпочел сложить полномочия и раствориться в неизвестности, то правительственный комиссар Добченко переобулся в прыжке и ныне представлял в уезде Генеральный секретариат. Заодно из стоявших в городе запасных частей самозародился «гайдамацкий курень».

Вот этих самых гайдамаков, человек триста-четыреста, по виду пока неотличимых от обычных солдат — в серых шинелях, обмотках и уже в папахах по зимнему времени — заполошно пригнали на станцию. Из пяти или шести офицеров только один выделялся криво пришитым к папахе и спадавшим до плеча красным шлыком, символом принадлежности к козачеству.

Наши хлопцы, поскидав кожушки и прочую верхнюю одежку, чтоб не мешала, передавали по цепочке в полуоткрытые двери привезенное — деревянные ящики, банковские корзины и засургученные мешки. Сложенные в повозках винтовки в глаза не бросались, оттого старший над гайдамаками, в погонах капитана, приказал немедленно прекратить.

— Прекратить что? — удивился Вертельник.

— Погрузку! — офицер покраснел от неожиданной промашки.

— Мандаты…

— Что-о-о? — раненым оленем заревел капитан и покраснел еще больше.

— … у вас есть? — все так же невозмутимо поинтересовался Борис.

В суматохе первых революционных лет идея документального оформления действий имела два полюса: либо полное отсутствие письменных приказов, указаний и полномочий, либо, наоборот, изобилие таковых. Вторым подходом грешили большевики и дорвавшиеся до власти выходцы из низов, прикрывая безудержным бумаготворчеством свою тщательно скрываемую неуверенность. А вот разного рода «бывшие», наоборот, не утруждались особенно — привыкли, что все и так подчинялись.

Вот и капитан — послали наводить порядок, пресекать и курощать, он и помчался, позабыв про документы.

— Я действую по приказу делегата Генерального секретариата Центральной Рады Украинской республики!

— А що ж ти росийською мовою? — съехидничал Лютый. — Чи украинськой не знаеш?

— Я дею…диячу…с приказом… с наказом… с универсалом… тьфу, твою мать!

Красный как буряк капитан уже был готов взорваться, но тут к нему подскочил тот самый с кривым шлыком и зашептал на ухо. Через секунду капитан нашел правильное решение:

— Прекратить погрузку! Или я прикажу открыть огонь! Отряд, к бою стано-вись!

— Курень! До бою ставай! — побежал к солдатикам шлыконосец.

Войско, толкаясь и суетясь, выстроилось в несколько шеренг и взяло винтовки на руку. Убедившись, что преимущество достигнуто, капитан не отказал себе в удовольствии покуражиться:

— А позвольте-ка ваш мандат, господа хорошие!

— Наш? — переспросил Вертельник. — Это можно. Лютый, наш мандат!

Лютый заложил два пальца в рот и резко свистнул. Двери четырех теплушек с грохотом и лязгом отъехали по направляющим, открыв взорам пулеметы. Пользуясь замешательством, ребята спокойно разобрали винтовки и тоже взяли их на руку.

Сбоку подошла последняя группа, с повозки соскочил парень с «льюисом» в руках, и это стало последней каплей — гайдамаки, испуганно и недовольно ворча, позакидывали винтовки за спину, всем видом показывая, что не намерены класть головы незнамо за что.

Капитан сжал губы, раздавил каблуком замерзший комок грязи и, высоко вскинув голову, скомандовал «кругом». Курень шустро и облегченно утек в ближайшую к путям улочку. К чести капитана должен сказать, что он уходил последним, не оборачиваясь, неспешным шагом. А вот красный шлык мелькал далеко впереди колонны, подальше от наших пулеметов.

Вскоре таких шлыков появятся десятки, потом сотни и тысячи, а затем начнется творчество по части униформ — нашивки-тризубы, обозначения званий, синие жупаны и тому подобное, будто в условиях гражданской войны и кавардака нет задачи важнее, чем переодеть армию в новую, национально-ориентированную форму. Впрочим, это скорее общая для всех военных идея-фикс — выделяться внешним видом. Что «цветные полки» Добровольческой армии, что буденовки с «разговорами» в армии Красной, что многочисленные формирования бывших губерний, областей и царств. Разумеется, в постоянных боях и при скудости ресурсов наново обмундировать все полки и дивизии ни у кого не получилось, воевали по «форме номер восемь — что добыли, то и носим». Украинские казаки, которые вроде как наследники запорожцев, вообще в черкесках фигуряли, хотя где Кавказ, а где Украина.

Кроме золота и валюты мы увозили толстые пачки чеков, подписанные директорами, управляющими и вкладчиками банков — короче, до кого дотянулись, тех и уговорили подписать. Сумма получилась запредельная и таковой в Александровске попросту не было, зато она имелась в Екатеринославе. Честно говоря, я очень сомневался, что нам ее отдадут по запросу, наверняка успеют предупредить и аннулировать, но товарищи настояли — пусть будет.

Едва поезд тронулся, как я усадил Крата, Вертельника и еще пятерых ребят составлять опись, а сам отправился по вагонам — нет, не по крышам, а ножками по земле, поезд-то наш двигался вне расписания и потому часто стоял на разъездах, пропуская встречные.

Хлопцев на дело мы отобрали по большей части молодых, вроде как боевое крещение устроить, причем почти все они — из семей, получивших землю из рук Совета, мотивированные донельзя, такие за свое будут драться, как черти!

Настроение у них отличное — еще бы, скатались в Александровск, все сделали тихо-мирно, до пальбы дело не дошло, так что звуки гармошки из второго вагона меня никак не удивили.

Там наяривали плясовую, стучали каблуки и дурашливые голоса по очереди выводили куплеты:

Я хочу пинжак хороший,

Чтобы в ем да в синема.

Мне патроны бы и гроши,

И немножечко ума!

После каждого куплета слышались здоровый хохот, крики «Жги!» «Давай!» «Наваливай»,

Я велик ходок по жинкам

З кралей рай и в шалаше,

Або в поли и будинку

Навить швидше бы уже!

Ну кто бы сомневался — последнее пел Лютый, который странно дернулся и шагнул мне навстречу, стоило запрыгнуть в вагон.

После дневного света к полумраку теплушки пришлось привыкать. Следом за Лютым ко мне шагнули ребята — нормальные, хорошие, не испорченные городской цивилизацией, интернетом, телевидением и вещевым изобилием. Вон, у каждого второго одежда не то, чтобы с заплатками, но у кого перешитая, у кого латанная, у кого перелицованная. Долго вещи носят, берегут, по наследству передают, а не так, чтобы каждый сезон новые джинсы, куртка и кроссовки.

И лица хорошие — простые и загорелые, не бледная немочь с вечным отсветом компьютерного монитора в глазах. Кровь с молоком, здоровые и привыкшие с детства к тяжелому труду. На таком позитиве я не сразу заметил, что хлопцы прикрывали от меня и перетыривали нечто за спинами. Самогонку, что ли, прячут?

— А ну-ка, что там у вас такое? — я раздвинул людскую стену.

Твою мать.

Три или четыре рулона мануфактуры.

— Это что, Сидор?

— Так бабам та дивчатам на спидныци та кофты.

— Где взяли? — хотя догадаться несложно, вдоль наших маршрутов в Александровске магазинов хватало.

— У буржуив.

— Сидор, какого хрена?

— У них багато! Хай подиляться, не збидниють!

Перешерстив темные углы я нашел еще намародеренного — две бидона керосина и штуки три керосиновые лампы, связку подков, еще мануфактуру, несколько пар башмаков…

Вечное противостояние деревни с городом, «У них много, пусть делятся, не обеднеют». Что в грядущей крестьянской войне грабежей не избежать, я догадывался или даже знал. И что законопослушных лапочек среди бойцов будет исчезающе мало, тоже. Нагляделся, и в девяностых, и позже: слишком многие готовы были при любом удобном случае «себя не обидеть», а некоторые откровенно тащили все, что плохо лежало или строили хитрые схемы, набивая карманы.

Но здесь-то, в менее испорченном обществе? Не ожидал, что начнется так рано. И ведь натырили походя, по дороге, без малейшей рефлексии.

— Кто первым начал?

Хлопцы почуяли мое недовольство и переминались с ноги на ногу, поглядывая друг на друга.

— Це експроприация була! — попытался защитить их Сидор.

— Ты, как член группы анархистов-коммунистов, должен знать, что экспроприацию мы можем делать только по решению группы! А так это грабеж! А ну, пошли со мной!

Пинжак, значит, хороший. Ладно, устрою я вам кино!

Мы с Лютым выпрыгнули на насыпь и едва успели добежать до «штабного» вагона, как поезд тронулся, запрыгивали уже на ходу.

Дверь закатили и закрыли, Сидор обиженно устроился в углу и на мои попытки достучаться поначалу не реагировал. А чо такова, взять и поделить, чтобы всем поровну.

В конце концов я выстроил условную линию — брать придется, никуда от этого не денемся. Но организованно, иначе вместо армии получится банда грабителей. И брать не для себя, а для общества, и не то, что захотелось, а что обществу действительно нужно. А в идеале расплачиваться — деньгами, продуктами или еще чем. Но если бы не подключились Вертельник с Кратом, еще неизвестно, убедил бы я Лютого или нет.

Так и ехали с закрытыми дверями, с обидками друг на друга, когда поезд на подходе к очередной станции или разъезду сбросил ход и поплелся еле-еле. И почти сразу снаружи заколотили в стенку вагона:

— Эй! Люди! Есть кто? Пустите!