Николай Соболев – Батько. Гуляй-Поле (страница 15)
Раздрай во властях после корниловщины имел для нас некоторые приятные последствия: организация крепла, ее сердце — Гуляй-Польская группа анархо-коммунистов — нарабатывала авторитет, Советы укреплялись. Губернский Исполком даже возжелал иметь при себе нашего представителя, после бурного обсуждения отправили в Екатеринослав Леву Шнайдера с мандатом, в котором прописали его полномочия. Почти всю работу Исполкома волок член Федерации анархистов, с ним у Левы получились очень неплохие отношения. Шнайдер смог наладить поставки сырья для заводов Гуляй-Поля, о которых просили профсоюзы деревообделочников и металлистов.
А вот на уездном уровне, в Александрове, все не так сладко: там наша активность вызывала изжогу. «Временные» всеми силами старались удержать город под своим контролем и у них неплохо получалось — собственно «вертикаль» рухнула по всей стране, и оттого в каждом городе, уезде или губернии власть оказывалась в руках тех, кто не боялся брать ответственность и работать, кто умел организовывать и добиваться исполнения. В Александровске такими людьми оказались правительственный комиссар Добченко и военный комиссар Мартынов.
Вот меня с Борей Вертельником группа анархо-коммунистов и направила общим решением выступать на тамошних заводах по приглашению рабочих и солдат. До станции Александровск 2-й мы добрались на поезде, до военных мастерских, занявших бывший завод сельхозорудий Бадовского — пешочком, мимо старого кладбища.
М-да, впечатление еще сильней, чем в Екатеринославе-Днепропетровске: никакого тебе могучего промышленного центра, никаких Днепрогэса, автозавода, моторного — так, крупный уездный город, раз в двадцать меньше знакомого мне Запорожья.
Все вывески на русском. Ну ладно еще название станции — Екатеринославская железная дорога принадлежит казне, ей положено на русском. Но городские гимназии, мужская и женская, коммереское училище, детский приют, да что там, все лавки и магазины — вывески исключительно на русском. А, нет, соврал — мелькнула одна, «Всеукраінське товариство Просвіта». Возле нее спорили три странных одетых типа: пиджаки, жилетки, шляпы и вышиванки с галстуком-веревочкой. Чисто Никита Сергеич Хрущев, не к ночи будь помянут.
На Литейной улице нас встретил представитель солдатского комитета и с ходу принялся забрасывать вопросами.
— Спокойней, товарищ, давайте всех соберем, всем ответим!
В столовую завода набилось человек двести, и каждого интересовало, что происходит в Гуляй-Поле, но больше всего солдатам хотелось знать, что делать с местной властью.
— У нас тут хватает левых эсеров и большевиков, анархисты тоже есть, — жаловался рябой солдат с рыжеватой бородкой, — да только высунешься, как военный комиссар сразу отправляет на фронт.
— Точно! Так и есть! — поддержали его остальные. — Помогите нам, товарищ Махно!
— Отозвать своих представителей из Совета и Общественного комитета не пробовали?
— Да как же, если нас сразу на фронт?
— Что, и винтовок у вас нету?
Вот с такой интервенции начался наш доклад. Рассказали о Крестьянском союзе, о Совете, о немецких колониях, о собственной милиции и школе. Солдаты слушали внимательно, задавали вопросы и шепотом обсуждали услышанное.
— Так скажу, товарищи, сейчас главное это взаимодействие и организация. Потому предлагаю установить постоянную связь с крестьянами уезда через Гуляй-Поле и дружно действовать против контрреволюции.
— Против какой контрреволюции? — крикнули из задних рядов. — Вся власть в руках революционеров! Откуда же может взяться контрреволюция⁈
— Это кто там? — я тихо спросил избранного в «президиум» рябого.
— Военный комиссар Мартынов, из эсеров, — чуть не сплюнул солдат.
Военком с присными, явившись без приглашения, влезли в доклад и превратили его в диспут.
— Так вы сами и создаете контрреволюцию, господиин Мартынов! — ахнул сразу из главного калибра Вертельник.
Почти двухметровый Борис навис над собранием и принялся чехвостить власти. И вот тут я порадовался, что у нас есть школа анархистского актива — пусть слабенькая и кривенькая, но полемические приемы я не зря ребятам втолковывал.
Короче, Боря подвел Мартынова к признанию того факта, что влияние на солдат у правых эсеров и меньшевиков, засевших в Общественном комитете, не идейное, а чисто административное. И если Мартынова и Ко сместить с должности, то все их влияние рассеется как дым.
После мастерских мы успели выступить в Техническом училище и на заводе Циглера, где нас догнал взмыленный рябой солдат:
— Товарищ Махно! Товарищ Вертельник! Мартынов послал вас арестовать!
— Не слишком круто берет? — прогудел Борис.
— Так он не сам, он Добченко, комиссара от правительства, подбил!
Оружие мы с собой носили, но «оказал сопротивление при аресте и застрелен» — не самый лучший финал для моей здешней эпопеи.
— Сховаться бы вам… — предложил работяга лет пятидесяти, стриженый ежиком.
— Или тикать, — добавил рябой.
— О! — выскочил из толпы парень в тужурке железнодорожника. — Тут стрелка рядом, поезда тормозят, можно запрыгнуть!
— А когда следующий в сторону Волновахи пойдет?
— Минут через пятнадцать.
Путеец довел нас до насыпи, на которой мы и залегли. Вскоре из города по бывшей Ярмарочной, переименованной в улицу Гоголя, в сторону завода протопал целый взвод с оружием под командой перевозбужденного Мартынова.
— А если в них сейчас стрельнуть, шо будет? Разбегутся чи ни?
— Я тебе стрельну! — кулак под носом у Бориса подтвердил серьезность момента.
— А я чо, я ничо, — прыснул в кулак Вертельник.
Вот зараза, шуточки ему!
Поезд притормозил прямо у нашей лежки, и мы запрыгнули на площадку к тормозному кондуктору. Здоровенный лоб Вертельник и два пистолета убедили путейца не ссаживать непрошеных пассажиров — через час мы сошли сами и дальше поехали в Гуляй-Поле на перекладных.
Добрались только для того, чтобы срочно собраться обратно — две телеграммы из Александровска не оставляли сомнений: «временные» начали аресты «оппозиции». Нас они сцапать не успели, а вот нашу губернскую звезду, известную анархистку Марусю Никифорову и еще десятка три анархистов и большевиков определили в тюрьму.
Маруся имела весьма специфическую биографию — террористка, получившая пожизненную каторгу и бежавшая из московской женской тюрьмы во Францию, где училась скульптуре у самого Родена. А как началась Мировая война — закончила офицерскую школу и воевала на Салоникском фронте. При этом взбалмошная, но прекрасный оратор, нервная, но храбрая до отчаянности, безжалостная, но добрая к товарищам… Эдакая валькирия революции.
В любом случае, ее и остальных надо выручать.
— Савва, собирай всю милицию и всех наших. Лютый, дуй в Пологи, к Липскому.
— Навищо?
— Поезд нам нужен, шесть-семь товарных вагонов. Так, Боря, рысью к пулеметчикам, скажи, пришло их время, пусть готовят пару пулеметов к выезду.
За сутки Савва собрал около трехсот человек, из которых мы отобрали сто пятьдесят по тому же принципу, что при поездке в немецкую колонию — отряд должен выглядеть войском, а не сбродной бандой. По одежке, так сказать встречают.
Лютый, скалясь как первоклассник, дорвавшийся до карусели, спрыгнул из кабины паровоза:
— Шисть вагонив не знайшли, лише пьять!
— Сойдет. Савва, командуй погрузку!
М-да, чего нам не хватает, так это офицеров. Или опытных фельдфебелей. Савва охрип, пытаясь упорядочить процесс, но бардак и неразбериху окончательно не преодолел. Две сотни человек грузились два часа!!!
— Сидор, напомни потом, организовать учения повзводно.
— Навищо?
— Затем! — рявкнул я. — Чтобы не вошкаться вот так!
У нас ведь хватало служивших, и всю недолгую дорогу Савва под моим неусыпным оком расписывал взводных, ротных и заместителей к ним.
— Ты, Нестор, — проворчал Крат, — устраиваешь государственно-властнический балаган!
— Я, Филя, ликвидирую беспорядок. Пока у нас бойцы не окончательно сознательны, их нужно направлять и поддерживать. Вот пусть более опытные товарищи этим и займутся.
В тот момент меня больше заботила предстоящая выгрузка, нежели разногласия с товарищами, но в Александровске наше самодельное войско попрыгало из вагонов на удивление быстро, а Савва тут же сообщил ротным и взводным их новые обязанности.
Строевой шаг мы не изображали, но колонна в двести человек с винтовками при двух пулеметах внушает уважение сама по себе.
И весь караул у Общественного комитета предпочел сделать вид, что их там нет. Ну, типа покурить вышли, а что с мосинками — так времена лихие, вдруг сопрут?
Добченко, едва группа товарищей ввалилась к нему в кабинет, побелел, как парус в море, выронил папку и непонятно зачем судорожно ухватился за газету «Вестник Временного правительства».
— Где Мартынов?
— Ва-ва-ва…
— Где Мартынов? — Боря легко приподнял комиссара ручищей за шиворот.
— Тут вин! — проорали из коридора.
Комиссар очень удачно подъехал из очередной инспекции вверенных ему запасных частей. Прихватив еще парочку деятелей комитета, мы представительной делегацией отправились на Тюремную площадь, где начальство узилища немедля выдало нам на поруки товарищей по списку.