Николай Собинин – Байки из STIKS-а (страница 41)

Ну и появился Лягавый. А, вижу слышал ты про него. Ты ж правда не думал, что он Лягавый от того, что глаза грустные и ушки висят? Ну и стал он в свой отдел наведываться — стволов нашакалить и поглядеть, не подвернется ли кто из свежаков иммунных. У ментов ведь как в коммуналке, вроде и втихаря все, но все знают, кто на лапу берет, кто ради дела подозреваемому ствол подкинул или наркоты. Тех, кто идейные, он тоже на базу к мурам тащил, очень ему было весело под нож их пускать. Тех, кто гнилые как пень в болоте, в подручные к себе определял. Кластер, как ты помнишь, быстрый был, хоть каждый день туда таскайся. Так, втихаря, набрал он себе помощников рыл тридцать, дары понемногу прокачали, все как на подбор полезные. Двух двойников даже себе нашел.

Со временем вышел на внешников, начал напрямую с ними мутить, а там и босса местного сковырнул, старое мурье под корень вырезал. Тут уж развернулся по полной — ментов гниложопых в банду тащил на с конвейера. Из тех, конечно, кто помоложе, да званиями не вышел — разок попробовал начальника своего в банду затащить, но потом грохнул, когда тот попытался руководителя включить… Так бы до сих пор и буянили, если б Соцтруд и Комбат своих парней не собрали, да не перебили их нахер.

Откуда знаю? А я, видишь ли, у них год на цепи да в клетке просидел «вечным донором». Берег меня Лягавый, даже на профилактику возил, чтоб я от трясучки не загнулся. Мы с ним старые знакомые были — по молодости я ему морду разбил и руку сломал, когда он знакомую мою на деньги выставить пытался. Я‑то тогда в тюрьму загремел, а из тюрьмы сюда. Тут встретились, он меня узнал, обрадовался как родному. Кто старое помянет, все дела. Ну я и повелся, а очнулся уже в клетке без половины ливера. А в соседней клетке настоящий опер сидел, без дураков. Из расследования особо тяжких. Его мурье наравне со мной держало — постоянно покалеченным и на дури, хоть он и свежак был. Ох и боялись они его, пусть даже и в клетке. Этот уж точно не лягавый был, тот еще волкодавище зубастый. И вроде умный был мужик, а тоже — честь мундира, коллеги. Жаль, во время штурма грохнули его ненароком. Правда жаль, внушал он уважение.

Они немного посидели молча, а потом к ним подсела одна из танцовщиц. Народу было на удивление мало, девушке было скучно. Слесарь попытался распускать перья, рассказывая, как завалил лотерейщика чуть ли не голыми руками, Урка едва не посмеивался, глядя на его потуги. Откуда Слесарю знать, что «эльфийка» при желании может и топтуна уделать, не особо запыхавшись?

43. Дела семейные

Сидевшие неподалеку от рейдера, рассказавшего про женщину–ксера Ирландец и Пенопласт некоторое время молчали, глядя на одну из танцовщиц, а потом Ирландец сграбастал со стойки бутылку и обновил стаканы.

— Раз уж про любовь заговорили, вспомнилась мне история, как один мужик с женой в Улей угодил, оба выжили. Ну и через некоторое время не повезло бабе с жемчужиной, или там гороха перебрала, но обратилась в кваза. Белку поднять у них надежда весьма слабая, он ментат во второсортном стабе, она тоже не блещет, так что это, походу, если не навсегда, то надолго. Но так и живут вместе, по слухам и спят тоже. Мужика за глаза квазотрахом называют. С одной стороны, конечно, здорово увидеть такую любовь, а с другой — жалко мужика. Да и бабу тоже. Неоднозначная ситуация.

Пенопласт пожал плечами, опрокинул стакан:

— Помнится, был я еще молодой и неопытный по меркам Улья. Где–то через полгода после того, как сюда попал, вряд ли больше. Но второй дар, теперь уж полезный, у меня проявился, решил я, что теперь–то заживу, кум королю, не хер собачий на подхвате. И решил, что хватит с меня носильщиком трудиться, благо оружие у меня уже было. Нанялся в охрану каравана, не стрелком, правда, а водилой, ну и двинули мы, солнцем палимые, через степи, мимо гор.

Места вроде не особо опасные — в степях людей немного, зато есть мерзотные зараженные, которые из волков и шакалов получаются. И из овчарок пастушьих. На овцах и прочих верблядях отъедаются они вполне себе, но, как правило не больше рубера, нормальной элите в степи жрать нечего, голодно ей и откочевывают крупные твари туда, где посытнее. Стартуют со свитой, но, как правило, пока дойдут всю свиту сожрать успевают. И вот на такую кочевую тварюгу, голодную и злую, мы нарвались. И надо ж было случиться, что погналась она за нашим пикапом, напрочь проигнорировав и грузовозы и пассажирский «Белаз», его еще Титаником называли.

Не знаю уж, кем она в прошлой жизни была, но судя по тому, как бегала — не иначе как борзая. Да и башка у нее была длинная, как у птеродактиля, так что точно борзая была. Пикап она догнала влет, пулеметчику башку смахнула в одно касание. Если б не задержалась, чтобы его слопать — скорее всего я б с вами не говорил. Видно совсем изголодалась. Мы оторвались от нее немного, я хотел к каравану гнать, думал они нас огнем прикроют, но не тут то было. Может испугался пулеметчик на «Титанике», но долбанул он не по элитнику. А по нам. И прострелил нам двигло. Тут я совсем с жизнью простился, но старшОй наш, Алтай, каким–то хитрым даром элиту встретил, да так что она сдохла. Его это, правда не спасло — хлебало свое она все же в окно просунула и голову с рукой ему откусила начисто. А потом хлоп — и лежит.

Пенопласт прервался, добил виски и продолжил:

— Я понимаю — караван не догоню, пикап встал. Бегом не успею, а ждать меня точно никто не будет. В рацию ору — подберите, мол, суки, пикап пришлите. Элита, говорю, все, а свиты у нее и не было! Но второй пикап не приехал, даже потроха элитные их не убедили. Это потом уже я узнал, что сенс засек большую стаю, которая с другой стороны двигалась, а тогда решил, что твари они все кончненые и просто так меня бросили.

— А пулеметчик который в вас стрелял? — поинтересовался Ирландец.

— Ну, этого мудилу с волчьим билетом с каравана турнули. По крайней мере так мне потом сказали, хрен знает, как оно на самом деле. Занзибар, ну мудила черножопый, который потом квазом стал, говорил, что пулеметчик орал, будто по твари стрелял и в нас попал стучайно. Но не в том дело, это все присказка.

— А сказка, стало быть, впереди?

— В корень зришь. Так вот, пикап сдох, я один, кругом степь на полтыщи километров. По всем раскладам пришел мне пушистый зверь. Я посидел, погоревал минут пять, а потом думаю — да какого хера то? У меня под боком потрохов больше, чем я за полгода видел. Вылез из машины, давай элиту эту борзую потрошить. Доковырялся до мешка, выгреб и сам себе не верю — три красных и горсть гороха со споранами, да еще и янтаря немало. Не особо хорошего, но я и такого вблизи не видел. Убрал я потроха в рюкзак, одну горошину в пасть, остальные на себе припрятал. Взял снайперку свою и модный автомат Алтая. Бесшумку типа твоего Вала, только помоднее, АМБ. Выгреб из пикапа всю воду и живчик и думаю — а идти то куда? Откуда пришли? Хер дойду. Куда ехали? Тоже вряд ли, караван не догоню точно, а вот на тварей, им взбаламученных, набрести как нехер делать. Стал вспоминать — вроде Алтай говорил, что если на юг топать, то между пятнами черноты можно к реке пройти, а на берегу пара небольших стабов есть населенных. Ну и пошел, куда деваться. Как раз с той стороны элитник наш прибежал, я подумал, что если он такой голодный был, то по пути слопал все, что шевелилось, есть шанс никого не встретить.

И знаешь, пока шел, убедился, что вполне можно в степи прожить, если не особо брезгливый — мышей жрал, саранчу. Траву какую–никакую. Самым херовым для меня оказаось то, что кончился живчик. Споранов навалом, а бухла нет. К счастью вспомнил, что спораны можно просто в рот закинуть и сосать, главное вовремя выплюнуть, пока хлопьев не насосался. Тут вовремя не всегда успеваешь и есть побочка — на меня эта дрянь действовала как–то угнетающе, такая тоска накатывала, что хотелось на месте застрелиться. Пожалуй, что только жадность меня и удержала — еще две красных на кармане, да и других потрохов море. Какая, нахер, пуля в лоб?

Ну и глюки какие–то ловил, не без того. Хотя это, можкт от жары и жажды, воду–то я берег. Не знаю, от чего точно. Но мне там и змеи гворящие дорогу показывали и огнення птица ночью летала, разве что конька–горбунка не было. Где–то через неделю, может больше, добрел я до черноты. Иду, а кругом степь пегая — там черное пятно, сям черное, а между ними трава какая–то жухлая.

Оказалось, что Алтай был прав — я действительно добрел до реки. Речушка там мелкая, по колено, но довольно широкая. По берегам кусты какие–то, деревья. Я обрадовался, в воду плюхнулся. Полчаса, наверное, отмокал. А потом потопал по берегу и аккурат к вечеру вышел к домику на берегу. Знаешь, сложен он был из камней, на глине. Вокруг сад, виноград растет, персики. Пчелы жужжат. И видно, что дом обжитый, не заброшенный.

Я думаю — ну, жизнь налаживается и туда. Хозяева, ору, есть кто дома? В ответ — тишина. Тут я вспоминяю где я, понимаю, что хозяева могут меня и как пустыши встретить, а могут и как бегуны–джамперы, тут как повезет. Автомат только успел в руки взять, как чувствую, за спиной кто–то есть. Оборачиваюсь… А там близняшки того этитника, который Алтая сожрал. Только чуточку покрупнее. Стоят в десятке шагов от меня и смортрят. Буркала черные, сами такого цвета, как трава в степи. И не двигаются.