Николай Собинин – Байки из STIKS-а (страница 13)

Неуч, говорю, это ж полибол, вершина военной мысли древних греков. Многозарядный арбалет с натяжением лебедкой, я б из него этого гада через минуту завалил, если б вы не мешали.

Ну и окрестили меня в честь оружия моего. Вот только Прицеп, крестный мой, был происхождения рабоче–крестьянского, трудно ему слово полибол выговаривать, вот он и упростил в меру своего разумения. А мне теперь всю жизнь страдать, целую, понимаешь, вечность.

А полибол… Полибол оказался херней полной. Не, лотерейщика завалить можно, если повезет. Но вот с быстрой перезарядкой оказалось все не так радужно, как мне виделось. Ну и при выстреле бывало, что болты застревали, если два сразу из магазина выпало. Лучше, чем ничего, понятное дело, но в целом — херня. Я его потом удачно у Попа обменял на мосинку. Так у него в магазине и висит мое творение. Он врет напропалую, что купил его у древнего римлянина, который из прошлого попал. Это все потому, что я ради прикола в простыню замотался и с ним на латыни заговорил, еще и знаками общался. Хрен знает, что на меня нашло тогда. Но, думаю, если б не латынь, послал бы он меня в задницу вместе с полиболом. Lingua latina non penis canis est.

Ну, за образование!

17. О радикальной амазонке

— А давайте–ка еще накатим за прекрасный пол. За амазонок? Ну, чего б не накатить–то, амазонки — зверь полезный.

Я вот, помню, когда еще свежаком был, салагой, так сказать, без роду и племени, жил в стабе одном. Там была рейдерша одна, ну как рейдерша, тоже по большому–то счету свежачка.

А история в том, что была она, не к ночи будут помянуты, из радфемок. Не, не радиоактивная, дурья твоя башка, а радикальная феминистка. Феминистка, дурак, а не то, что ты услышал! Ты слово такое знаешь? В общем это бабы, которые если и стреляют по свежакам, то исключительно в то место какое им в жизни почти никогда и не доставалось. Я как–то после такой по свежему кластеру шел — так она всем свежакам хозяйство их отстреливала, и ведь пуль не жалела, зараза.

Мечтала она о том, чтоб стать крутой, дарами обзавестись и организовать свой стаб, только для женщин, чтоб ни одной херомрази, только в гостевом гетто. Не знаю уж, за что она мужиков так не любила, может как–то связано с тем, что ее любить порывались только совсем уж по пьяни, когда уже и любить не способны.

Не, не потому что страшная, характер уж больно суровый, ага. Знахарь местный мужичкам помельче ее от запоров рекомендовал. Втихую, конечно, и за глаза. Надо при ней было сказать что–то про баб такое, ну, мол, что дуры они и только для кухни созданы — так она глянет за это так сурово, что ап! — и запора как не бывало! Боялись ее мужики, те что помельче, не такие как я или вы вот, те, что не настоящие. В общем, огонь–баба. Мечта поэта.

Ну так вот, услышала она, что наша команда собирается выдвигаться в сторону Контейнерного, а там, как вы знаете, безопасницей сидит кто? Вот, правильно, Кобра. Стало быть, там гнездо феминизма. И Хения, так она себя назвала, милостиво согласилась нас туда сопроводить. Заплатите мне, говорит, каждый по три спорана, и я тогда возьмусь защищать вас во время всего перехода. Кроме, говорит, ночи. Мы еще тогда не смекнули, почему кроме ночи. Только потом уже в рейде поняли.

Мы согласились конечно, в ножки ей поклонились, спораны приготовили. Как мы без ее помощи? Где уж нам уж, куды нам деться? Старший наш, Монгол, кивнул со всей своей восточной мудростью…

Да шучу я, что ты Монгола не знаешь? Эта калмыцкая морда орал полчаса матерно на русском и калмыцком, и еще вроде на каком–то, что он с ней в одной степи гадить не сядет, а если сядет, так потом мыться будет неделю и не отмоется. Не любили Хению нормальные мужики, а те, что пожиже, так и вообще боялись.

Монгол, правда, потом отошел и согласился Хению в поход взять, только сам уже ей выставил тройную ставку. Доплата, так сказать, за испорченные нервы. Решил, что она ж все равно попрется, а с нами хоть немного, но безопаснее будет, и ей, и нам. Нормальный мужик Монгол. Бабу костерит, так что черти в омуте уши затыкает, а сам думает, как о ней получше позаботится. Ну и двинули мы с этой Хенией в Контейнерный.

Днем–то она ничего так, не тупила, адекватная. А как свечерело и на ночевку стали устраиваться, ее перемкнуло. Не буду, говорит, с вонючим мужичьем ночевать, сношайте друг друга, педики, а на меня и не смотрите. И двинула свой лагерь разбивать, да еще и так устроилась, что от нас ее не видно нихера.

Калмык пару раз дернулся идти ее охранять, но помнил, как она стреляет, и как заявила, что если кто сунется, завалит. И вот до утра мы доночевали, часовые, недреманое око, все дела. Вроде тихо все было.

А пошли ее будить — оказалось, что ее лотерейщик особо хитрожопый, наверное из рыси получился, уж больно когтистый и по деревьям скакал хорошо, скрал. И вот стоим мы над тем, что от нее осталось и двойственное чувство — с одной стороны неловко, что пятеро муд… мужиков бабу не уберегли, а с другой — жгучая такая благодарность. Если б не она, этот лотер бы нам ночью устроил Варфоломеевскую ночь. Так что амазонка Хения у нас с тех пор в почете — спасла пять человек. Но, сдается мне, нихера не о такой славе она мечтала.

Так о чем это я мужики? Если вот из этой истории посмотреть, то как бы получается, что феминизм, он, получается, убивает.

— Какие только не бывают бабы на свете, — подтвердил Каин, глубокомысленно вздыхая, — Попадется такая вот злыдня — навсегда веру в женщин потеряешь. А другой, смотришь, живет как у Христа за пазухой. Вот вы про Харона слышали?

18. Харон

— Жил один мужик со сварливой бабой. Как бабу ту звали, история умалчивает, а вот мужика в Стиксе прозвали Хароном, и вы потом поймете, почему.

Попал мужик под перезагрузку точно вот как ты, Звездобол, в частном доме, только не на даче, а в сельской местности. Был он типичным деревенским трактористом — здоровым, косая сажень в плечах, и добрым настолько, что пока сто грамм не хлопнет — мухи не обидит.

Жена у него была под стать, только наоборот: маленькая, злая, как на улице не появится — так скандал. В селе том подозревали, что эта мегера однажды просто пришла к нему в дом и уходить не захотела, а Харон по доброте своей ее прогонять не захотел. Злой ведь не злой человек, а жить ему где–то надо.

Так и жили. Он на фермера работает, она дома по хозяйству. Пока будние дни, так их особенно и не видно, мегера то его особо из дому не выпускала. А как выходные — он обязательно в лакер за штофом водочки, и бродить по селу, людей задирать. Потому что по пьяни у него знатно скобу срывало. Село только тем и спасалось, что мегера хорошо знала мужа, и к тому времени, когда он начинал заборы шатать и грозиться стекла бить, выходила из дома, находила его, брала за химок и тащила домой, как котенка нашкодившего.

Боялся ее Харон, как огня. Или любил. Так скорее всего и было, только вот девки–сплетницы из зависти бабской говорили, что боялся, и что мегера его — чистой воды ведьма.

— Откуда ты знаешь–то, чего про него в селе говорили? Ходил ты что ли в это село и с людьми разговаривал? — перебил Звездобол, которому не терпелось

— Оттуда и знаю. Ты слушай, да подливай. Это все присказка была. Сказка дальше.

Попал это мужик в Стикс. С утра проснулся — жена как не в себе. Бледная и ругается, почем свет стоит, рычит уже. А у него суббота! Душа выпивки требует! Он ее в спальне запер, и отправился к ларьку. Закрыто. К бабке самогонщице — а она не хуже жены. Пошел по товарищам, а они кидаются как звери и укусить норовят. Обложили мужика со всех сторон, только оглоблей отмахивайся.

Уложил он пятерых полежать на травке — и домой. Бросился ставни запирать, да заметил его сосед уже обратившийся. Мужик в дом. Встал у окна, дождался — и топором соседу по макушке. И другому, и третьему. Полсела так у окон и дверей положил, когда в село лотерейщики да топтуны поперли. И мужику то что? Отступать некуда — позади жена.

Достал ружье, завалил сени, чтобы проход был уже, и кого из ружья, а кого и топором поспевает приласкать. Повезло хоть, что ни один серьезный топтун и тем более рубер в тот день в село не пришел, иначе бы и не было мне сейчас вам что рассказывать.

Отбился мужик. Соорудил клетку, поставил ее на телегу, посадил туда жену, подцепил телегу трактором и повез благоверную к доктору в райцентр. Ну и рассказать заодно, что за беда с селом случилась.

Выехал за околицу — а вокруг места незнакомые. Ни дороги в райцентр, ни полей, с которые уже пора было комбайны выпускать. Мужику бы смекнуть, что дело плохо, да только он же простой как рубль двадцать. Решил ехать вперед — и едет. Встретить зараженного, раздавит его трактором — и дальше.

Таким его и встретила группа Сокола, слышали может, на север отсюда промышляет? А Сокол из тех рейдеров, кто не за потрохами по кластерам бегает, а за приключениями. Не сидится в стабе, когда вокруг такой мир необычный.

Как увидел он тракториста с женой в телеге — так его Хароном и нарек. Бросай, говорит, свою девку, испортилась она и скоро пованивать начнет. Да что там — уже пованивает. Вы же знаете, что со свежаками бывает, кто жратвы находит достаточно. А Харон свою кормил. Хоть и пень деревенский, а сообразил, зачем сельчане на него нападают. Не человечиной, конечно, кормил. Свинку он на днях заколол, вот и вез с собой свинку и скармливал потихоньку жене.