Николай Сладков – Под каменным небом. В глубинах пещер. Том IV (страница 20)
— Так это же сублимированный фарш[7], — догадывается Костя. — Лена, умница, где ты достала? А ну, приступим. Прекрасно, изумительно! Вот вам пример, что значит вода. При сублимации мясо теряет ее полностью на три четверти веса. Но достаточно через долгие годы вернуть эту воду, и вот вам, пожалуйста. Лена, нельзя ли еще поподжаристей?
Древняя легенда
Пообедав, все укладываются на надутых скафандрах.
— Знаете, что страшнее всего? — спрашивает Костя, поглядывая на потолок. — Землетрясения, и особенно здесь, под землей. Кажется, еще никто не описывал их, но, право, я не хотел бы стать «очевидцем». Очаги этих землетрясений лежат под дном Черного моря. Но местные жители продолжают утверждать, что толчки идут от Чатырдага.
— На этот счет есть интересная легенда, — перебила Лена. — Мне ее Владимир Васильевич рассказал. Чатшрдаг в переводе «Шатер-гора», но и Тырке с некоторых обзорных точек тоже напоминает скалистый шатер, только поменьше. Есть и другое сходство: во время сильного ветра в ответвлениях чатырдагских да и кизил-кобинских пещер слышаться странные звуки, похожие на приглушенный вздох.И еще одно: главные потоки, образующие Салгир, идут от Чатырдага и Тырке-Долгоруковской яйл. Словно там бьются, пульсируют два огромных сердца крымской земли, доставляющие ей живительную влагу. И вот как в прошлом объясняли все это.
...Давно, очень давно — так, что трудно даже сказать, было то или не было, — родился в Алуште в бедной семье чудо-ребенок. Пятилетним он уже лихо гарцевал на лошади и сжимал в руках железные подковы.
Вырос мальчик, выросла с ним и его слава. Приезжали помериться с ним силой и из Турции, и из Ирана, и из далекой Индии. Никто не осилил его! Даже смерть боялась и не подступала к нему: у богатыря — это знала лишь мать — была белая кровь.
Пришло время, и родился в семье еще мальчик. Быстро подрос он, красив и статен, и стал похож на старшего брата. Жили они дружно и часто ездили в лес, на охоту, по-размять богатырские плечи.
Не гнушались братья простого народа, и любили их многие не столько за силу, сколько за доброе сердце и светлый ум. Обездоленные шли к ним со своими жалобами и не получали отказа. Хмурились богачи, да что поделаешь с богатырем? Но смирялись они только для вида и тут же, уступая одним, теснили других. И так запутывали свои темные дела, что трудно было понять, кто прав, а кто виноват.
Не ужились защитники бедных в Алуште, переехали в лес. В самой гуще его, среди столетних дубов, разбили шатры. Высоко поднимались их острые вершины, далеко видны были всем беднякам. Распрямлялись люди, согнутые нуждой, и улыбка освещала их лица. Есть еще правда на этой земле!
Но неправда, как повилика, оплела Крым: выдернешь один побег, вырастет другой. «Почему это?» — думал старший богатырь и решил, что все зло — от неба: там живет защитник богатых, с ним и мериться силой.
И однажды кинул в небо призывный клич!
Загремел с неба неслыханный гром, засверкали невиданные молнии. Черные тучи сошлись у шатров и надолго скрыли их от людских взоров. И тогда впервые закачалась земля, повалился высокий лес. Рухнули многие дома богачей, но и беднякам остались руины.
Долго клубились черные тучи. А когда разошлись, то стало видно: стоят среди гор два скалистых шатра: один высокий, другой поменьше. Хлынули от них большие потоки и, слившись, образовали Салгир...
И стали рассказывать тогда старики, что если пробраться в самую глубь чатырдагских или кизил-кобинских пещер и чутко прислушаться, то можно различить глубокие вздохи еще и до сих пор живых богатырей. А когда старший, набравшись силы, пробует встать, то и вздрагивает тогда земля на всем полуострове!
— Очень интересно, — зевая, говорит Костя. — Однако давайте ляжем, нам не мешает выспаться перед новым, может быть решающим, переходом. То, что здесь проходил человек, не должно успокаивать, тем более, что он какой-то... необыкновенный.
— Да, этот «Эн-Бэ» — молодец! — сразу оживляется дремавший Боря. — Лазить одному в таком лабиринте... Прямо-таки второй Кастере!
«Но почему он один? Как это... не по-советски!» — думает Костя.
Наводнение
В пещерах события протекают медленнее, чем на земле, и, главное, скрытно. Вот и сейчас спящие мирным сном друзья не подозревают, что наверху закончился ливень, про который метеорологи скажут потом: «Не было такого за сотню лет». Разве им видно, что тихие крымские речки, выйдя из берегов, превратились в подобие кавказских, прыгающих «с косматой гривой на хребте»; что скромный ручей Соботкань, не довольствуясь узеньким ложем, затопил всю центральную котловину яйлы, и у понора озерка Провалье кружится страшный водоворот!
Не сразу сказывается в недрах земли увеличение поверхностного стока. Пройдет еще немало времени, пока в лабиринте пещер возникнут озера, нальются бесчисленные провалы и наполнятся трубки ходов — все резервы подземной реки. Тогда берегись, оставшийся в Красных пещерах турист! Скорее беги в безопасное место, пока, переполнив последнее на пути озерко, речка не вырвется из Нижнего зева и не станет прыгать среди хаоса глыб к водопаду, превращаясь в ревущий и вспененный смерч!
Ужасны наводнения наземных рек, когда гибнут леса и сады, рушится вместе с домами берег и плавают трупы погибших. Еще страшнее половодья подземных рек, но их мало кто наблюдает, а тот, кто видит, редко уходит живым. На земле еще можно бежать или плыть, можно надеяться на быструю помощь. Но что делать там в глубине, когда оба выхода закрыты водой, а вокруг — несокрушимые стены?
Остается слушать рев разъяренной стихии, смотреть, если еще не погас фонарь, как вода поднимается все выше и выше, до середины груди... До горла... До носа... И вот уже остаются считанные глотки воздуха, сжатого под куполом свода... Свет гаснет, и все исчезает. Нельзя даже проститься с тем миром, в котором ты обитал. Провожатых совсем немного: холод, сырость и тьма...
Катастрофа застигла друзей врасплох. «Водоем Константина Снежкова» пополнялся почти незаметно. Нарастающий шум ручейков, стекавших с высокой скалы-«плотины», как бы убаюкивал спящих. Наступление идет исподволь: здесь резвые струйки еще только вгрызаются в щели, там расширяют старые ходы. Из фонтанирующих скважин сначала вылетают мелкие камни, затем большие куски. Громадная глыба, веками стоявшая в центре «плотины», дрожит под страшным напором. Вот она чуточку сдвинулась с места... Еще немного... И лавина жидкого минерала с грохотом валится вниз, разбиваясь на тысячи брызг и покрываясь клочьями пены.
Перепрыгивая через крупные глыбы, сдвигая большие и таща за собой мелкие, вода мчится вниз по туннелю, налетая на стены, подпрыгивая под потолок, чтобы потом в бессильной злобе сплестись в схватке сама с собой, как дракон, кусающий собственный хвост.
Что может быть яростнее ярости взбунтовавшихся вод!
Страшная находка
Солнце клонится к западу. Его все еще жгучие лучи находят лазейку в кроне кустов и проникают в «Борисовскую пещеру», где у самого входа спит безмятежный Ваган. Проснувшись от навязчивой солнечной ласки, он потягивается и протирает глаза.
— Ах, как хорошо спал! Как в санатории... Все-таки хороший штука — пещера: хочешь — от дождя спрячешься, хочешь — от солнца. Ну, пойдем умываться. Помнишь, на руках ходил, пальцем в воду ступил? Зачем далеко? Совсем близко!
Вскоре в глубине хода появляется блуждающий огонек.
— Почему нет вода? Куда делся, скажите, пожалуйста? Ага, когда я лез из пещера, вода был вправо, теперь нада влево. Постой, что за ход? Давай полезем. Свечка погасла... Ничего, потом зажжем. О-о-й!
После короткого вопля наступает полная тишина. Затем со дна ямы, куда неожиданно скатился Ваган, начинают раздаваться слова вперемежку со стонами:
— Куда приехал? А-а-ах! Где спичка? О-о-ох! Где свечка? Э-э-эх!
На дне ямы разливается слабый, дрожащий свет. Ваган ощупывает себя и быстро успокаивается.
— Ничего, круглый, мягкий! Хорошо падал. Молодец, Ваган! Теперь поглядим кверху... Вай-вай, как высоко! Ничего, вылезем... Поищем вода.
Напившись, пленник с большим любопытством рассматривает свою «камеру одиночного заключения»: ходит и тычет свечкой во все углы. В одном из них...
Нет, Ваган не был трусом, но кто бы не испугался такой находки?
...На сухом песчаном полу лежит труп человека, почти скелет. Одежда истлела или висит клочьями.
Череп, туго обтянутый кожей, свернут набок. Зубы оскалены зловещей улыбкой, вместо носа и глаз, — провалы. Слабый, тошнотворный запах вытягивается наружу ощутительным сквознячком. Сквозь трещины в потолке проникает рассеянный свет.
Кровь, хлынувшая к сердцу Вагана, медленно возвращается в мозг, согревает похолодевшие конечности. Но прежде чем бежать, человек тянется к скелету и берет наиболее уцелевшую вещь — полевую сумку.
Теперь — на волю! Бешено работая локтями и коленками, он вырывается из карстовой ловушки и пробирается к выходу. Здесь вынимает из сумки тетрадь в крепком переплете. На первой странице ее — значок «Эн Бэ» и надпись наискось крупными буквами:
Три врага
Друзья вскакивают на ноги после первого же падения вод, качнувшего пол. У всех одна мысль — землетрясение! Но дрогнувший камень кажется не таким опасным, когда доносится голос главного врага. И вот уже вздыбившийся, мутный вал, не давая опомниться, валит их с ног и тащит к сифону.