Николай Скиба – Укротитель. Зверолов с Юга (страница 1)
Николай Скиба
Укротитель. Зверолов с Юга
Глава 1
Мокрый бетон, хлорка и звери.
Двадцать лет один и тот же коктейль, а ноздри всё равно ловят его раньше глаз.
К этому букету примешиваются ещё десятки запахов: прокисшая солома из подстилок, сладковатый душок от разлагающихся остатков мяса в углах и...
Человеческий пот, пропитанный страхом новичков, которые до сих пор боятся заходить в блок без напарника.
Шесть сорок. Смена в семь, но я прихожу раньше — зверям плевать на трудовой кодекс, они просыпаются с рассветом.
Служебный коридор хищного блока тянулся метров на восемьдесят.
Под потолком гудели лампы дневного света — две из шести не работали третий месяц.
Заявку на замену я писал дважды, оба раза она сгнила где-то между бухгалтерией и хозчастью. Экономия на спичках, как говорится.
Чавк. Чавк. Чавк.
Под ногами хлюпало: ночная смена мыла полы, но схалтурила — бывает. Берцы шлёпали по бетону с влажным чмоканьем.
Я шёл не торопясь. Каждое утро одни и те же звуки: вентиляторы принудительной тяги, скрип петель старых дверей, шуршание когтей по бетону. Зоопарк просыпался по расписанию, написанному сотнями тысяч лет эволюции.
Первая секция — дальневосточные леопарды. Самые скрытные твари в блоке. Засов на месте, решётка цела.
В углу вольера клубком свернулась Дымка — спящей притворяется, негодяйка. Но ухо развёрнуто на сто восемьдесят градусов, ловит мой шаг.
Если бы спала — кончик хвоста лежал бы плашмя, а он чуть приподнят.
Контролирует.
Под полуопущенными веками поблёскивают жёлтые зрачки. Я кивнул ей, не останавливаясь. Мы оба знаем правила: я делаю вид, что не замечаю засаду, она — что не собирается прыгать. Столько лет работы уже давно научили — уважение зверя не купишь сюсюканьем. Его можно только заработать.
Дальше. Волки.
Здесь сложнее. Тут стая. Воздух от их мускуса терпкий и резкий.
Задвижка на смежном проходе отошла на миллиметр, может два. Рука поправила автоматически — если механизм разболтался, значит, металл устал, а усталый металл подведёт в самый неподходящий момент.
Ноги не остановились.
Вожак у решётки поднял морду и жёстко уставился в глаза. Серая шерсть на загривке чуть вздыбилась – проверяет, это точно не угроза. Остальные двое за его спиной опустили головы ниже холки, хвосты поджаты. Иерархия соблюдена. Если бы хоть один «шестёрка» посмотрел на меня прямо при вожаке — значит, в стае бунт, и заходить на уборку нельзя, порвут на нервах.
Но сегодня порядок. Медленно выдохнул, чтобы вожак почуял: я без страха или агрессии. Просто делаю работу.
Дальше рысь. Эта сидела на верхней полке, свесив лапу. Зрачки расширены так, что радужки почти не видно — два черных колодца. Мышцы задних лап дрожат мелкой дрожью. Куцый хвост подёргивается короткими рывками — верный признак перевозбуждения.
Кто—то из ночных уборщиков шумел ведрами или, что хуже, включил радио. Эти пушистые психопаты чувствительны к звукам сильнее, чем студийные микрофоны. Надо будет закинуть в утреннюю пайку успокоительного. На полу уже видны клочки шерсти — опять начала маниакально выкусывать себе бок посреди ночи. На нервяке.
Пума. Чёртов зверь-призрак.
Я даже не стал искать её глазами в тенях вольера — бесполезное занятие. Эту кошку не заметишь, даже если она будет стоять в двух шагах. Зато в нос сразу ударил едкий, режущий глаза запах аммиака. Значит, ночью метила территорию, пустила струю прямо на решетку. Где-то в углу чуть слышно шуршала сухая трава подстилки. Всё в штатном режиме.
Снежный барс — Кеша, девятнадцать лет. Глубокий старик.
Лежит на боку, тяжело дышит открытой пастью. Кошки ненавидят дышать ртом, делают это, только когда совсем край. С правой стороны морды шишка размером с яйцо — гнойник от корня зуба, зреет уже четвёртый день.
Отек, видимо, перекрыл носовые ходы. Температура, отказ от еды, вялость.
Антибиотики не тянут, нужно резать, но наш новый ветеринар — пацан после академии, у него от вида шприца руки трясутся, куда там скальпель.
Придётся брать на себя. Загонять деда в клетку-жимку и фиксировать. Общий наркоз он со своим старым мотором не переживет, так что придется колоть местную заморозку и надеяться, что прутья клетки выдержат, когда эти сорок килограммов мышц начнут рваться.
Кеша приоткрыл один глаз и тихо фыркнул. Узнал.
— Держись, дед. Завтра прижмем тебя решеткой и вскроем эту дрянь.
Дальше — дальний конец коридора. Дверь с номером семь и табличкой, на которой кто-то из новеньких вывел маркером «ОСТОРОЖНО, ЗЛОЙ!!!».
Каждый раз хочу содрать — каждый раз забываю. Идиотизм чистой воды. Зверь не злой и не добрый, он — зверь. У него есть инстинкты, территория и правила, которые работают миллионы лет. А «злой» — это человеческая глупость.
Лязгнул засовом и провернул дважды. Перестраховываюсь. Всё потому что Лёха из ночной смены пять лет назад не закрыл. И с тех пор я закрываю дважды. Лёха, к слову, с тех пор ходит без трёх пальцев на левой руке. Дорого усвоил урок.
Султан лежал в углу, вытянув передние лапы на бетоне. Триста двенадцать кило на последнем взвешивании. Мышцы под шкурой ходили волнами при каждом вдохе — идеальная машина для убийства, отточенная природой до абсолютного совершенства.
Я машинально отметил — правая лапа чуть подвёрнута, когти нужно посмотреть, не расслоился ли средний. Полоски на боках чёткие, контрастные — признак хорошего здоровья. Шкура лоснится, глаза чистые.
Выдохнул через нос, сбрасывая остатки утреннего кофе из запаха, и шагнул вперёд. Ладони открыты, пальцы расслаблены. Никаких карманов, никаких резких движений. Из карманов достают вещи, а вещи бывают опасными. Каждый жест должен быть читаемым, понятным, предсказуемым.
— Принимай, — сказал ровно, без эмоций. Объявление о намерениях.
Султан повёл ухом.
Жёлтый глаз скользнул по мне от ног до лица и остановился. Взгляд тяжёлый, оценивающий.
Тигр не встал.
Лапы вытянуты, хвост неподвижен. Для хищника, способного одним ударом переломить хребет быку, это значит одно: я не угроза. Выше комплимента от трёхсоткилограммовой кошки не бывает. Звание почётного члена прайда.
Подошёл сбоку — никогда лицом к лицу, это правило вбито в позвоночник — и жёстко провёл ладонью по лопатке, проверяя тонус под шкурой.
Шерсть жёсткая, чуть маслянистая на ощупь, пахнет диким зверем и солнцем, которого здесь никогда не бывает. Пальцы нашли старый рваный шрам.
Три года назад Султан бился о прутья клетки и вспорол себе бок до мяса. Я зашивал сам, потому что ветеринар отказался заходить в вольер к «этому психу». Ничего, справились. Двадцать три шва, две недели обработки, килограмм антибиотиков.
— Жрал сегодня? — я приподнял ему губу большим пальцем.
Дёсны розовые, клыки без сколов. Изо рта тянет мясом и чем—то кислым — остатки вчерашнего ужина.
Султан утробно ворчнул — на низкой ноте, но пасть не закрыл. Позволил. Это доверие стоило четырёх лет ежедневной работы.
Вот и весь наш контракт. Без обнимашек, без сюсюканий, без этой дури, которую показывают в документалках, где загорелый мужик в шортах тискает льва под камерой.
Я тебя кормлю, уважаю твою территорию и не делаю глупостей. Ты меня не убиваешь. Устраивает обоих — работаем. Просто и честно.
Четыре года назад этого зверя хотели списать.
Мне до сих пор помнится формулировка из заключения:
Покалечил — громко сказано. Царапнул когтем идиота, который решил погладить тигра через прутья в присутствии экскурсии.
Три шва на предплечье и шрам на всю жизнь — дёшево отделался.
Я забрал Султана под расписку, под личную ответственность и под такие взгляды начальства, от которых в спину сквозило.
Месяц спал на раскладушке в трёх метрах от вольера, чтобы зверь привык к моему запаху, звукам и режиму. Два месяца кормил с рук через решётку, коллекционируя шрамы на пальцах — десятки мелких царапин от неосторожных движений.
Полгода, прежде чем зашёл внутрь в первый раз. И ещё год, чтобы добиться того доверия, которое позволяет мне трогать его морду голыми руками.
Сейчас Султан — самый управляемый хищник в зоопарке. Я захожу без страховки, потому что уверен — моя работа и мой результат!
Наверное, единственное в жизни, что я сделал от начала до конца и не облажался.
Коротко похлопал его по боку, без нежностей — и вышел. Лязгнул засовом.
На полпути к кормовой крик резанул коридор.