Николай Скиба – Укротитель. Зверолов с Юга. Книга 4 (страница 6)
Час ушёл на разбор. «Траву» откладывал в одну стопку — их узнавал по рисункам растений. Родовые книги шли в другую — тяжёлые тома в тёмной коже отличались по тиснёным знакам на корешках. Хозяйственные свитки сматывал и убирал в пустой ларь — это может подождать.
В этот момент я осознал, что имел ввиду Аэрин. Большую часть текста писали мёртвым письмом Песка — вязь шла справа налево, и я в ней ровным счётом ничего не понимал. Выручали сами писцы Песка — важное они дублировали общим письмом островов, где для торговли, где для союзников.
По этим дублям я и продирался к содержанию.
Общий язык островов достался мне даром — вместе с этим телом, как рост и сила: я заговорил на нём раньше, чем понял, что говорю. А вот родовой язык старого клана в наследство не входил.
Первая пара часов дала мало — из приходных книг и списков поставок выходило только, что Пески когда-то жили богато. Потом стало интереснее.
Я добрался до тонких книг в потёртой коже, по виду учебных. В третьей из них общим письмом шла глава о детях с «обратным течением».
Я придвинул лампу и забыл про время.
Писари Песка вещали об этом как о росте человека или простой закупке корма. В некоторых линиях клана рождались дети, у которых течение Зова с самого пробуждения шло внутрь. Болезнью это не считалось. Скорее даром — редким и трудным. Таких детей называли слушающими, забирали от родителей и растили отдельно, по особому укладу. Про сам уклад в книге было сказано вскользь, как про общеизвестную вещь — слушающих клали на каменные ложа, окуривали дымом трав и вели счёт по лунам.
Перечитал трижды.
Такие, как Тил, владеют даром?
Дальше я начал злиться.
Те части текста, где по оглавлениям шли описания обрядов, обрывались. Листы были выдраны с мясом, сразу пачками.
В первой книге это можно было списать на мародёров Раскола. Во второй ещё можно посчитать совпадением. А вот к третьей сомнений не осталось — листы выдирали в одних и тех же местах, точно там, где начинался уклад «слушающих». Кто-то прошёлся по этому архиву и забрал то, за чем сегодня приехал я.
Вопрос «кто» я отложил. Просто работал дальше.
Когда взялся за родовые книги, лампа выгорела уже до половины — особой надежды не осталось. Поэтому просто листал тома один за другим и в четвёртом зацепился глазом за короткую строку общего письма.
Переписчик пометил её своим значком — такими в этих книгах отмечали дубли. Я наклонился к самой странице.
«Клич слушающих, коим взывают они к предкам линии своей» — а дальше шла запись того, как это звучит.
Я прочёл её. Потом наклонился ниже и прочёл снова.
Ашхар.
Меня будто окатили ледяной водой.
То гортанное слово с раскатом в середине. Тил говорил его! Мальчишка, который не бывал нигде дальше рынка? Я тогда запомнил этот звук, но…
Стоп.
Получается, что Тил не бредил. Он кричал клич «слушающих» — слово, которому его никто не мог научить.
Если такое и может существовать, то только в крови.
Кровь Песка?! Он родственник Нойса? Как?
Я даже не обратил внимание.
Думай, Рик, думай.
Клан Песка мёртв, его добро гниёт по чужим подвалам. Но пока жив хоть один носитель крови...
У меня в «Соляном» два наследника Песка? И тут же вспомнился четвёртый запрос Тшена — старые семьи с уцелевшей родовой памятью.
Кто-то за морем искал и таких, как Тил. Или сделал так, чтобы такой мальчик остался без клана?
Твою же мать.
Я закрыл книгу и посидел, слушая, как потрескивает фитиль. Потом букву в букву скопировал строку на свой лист, вместе со значком переписчика, сложил лист вчетверо и убрал за пазуху. Задвинул родовой том в середину стопки, между двумя такими же неприметными.
Об этом не узнает никто. Пока я сам не пойму, что с этим делать.
Глава 3
Утро после поездки к Аэрину началось с новости.
Я шёл мимо загона Притворщика с ведром воды — и остановился на полушаге.
Зверь закончил линьку.
Ещё вчера он горбился в дальнем углу, в потёках подсохшей слизи. Сегодня передо мной лежало другое существо — оно выросло вдвое, чёткий тёмный рисунок проступил по сегментам от головы до хвостового веера. Истинная форма, которую я ждал через неделю-другую, наступила за одну ночь.
Притворщик повернул голову.
Раньше он так не смотрел — всегда просто следил, из угла, исподтишка. Теперь глядел прямо и спокойно, и у меня по загривку пробежали мурашки.
Я поставил ведро и присел у решётки на корточки.
— Ну здравствуй, красавец.
Зверь медленно приподнял передний сегмент, и я включил контур.
Сеть сосудов легла красным, нервы проступили жёлтым. Три слоя нервной ткани, которые я знал наизусть, стали четырьмя — под самой бронёй лежал новый. Он мелко пульсировал.
Оба сердца работали вразнобой, как и раньше, но между ними появился третий узел размером с грецкий орех. Он отбивал собственный ритм и, похоже, дирижировал обоими сердцами.
Я выключил контур и потёр глаза.
Совет постановит изъять Притворщика, до инспекции оставалось чуть больше месяца. Что бы я ни решил — прятать зверя, торговаться или доказывать его безвредность — сперва следовало понять, что у него теперь внутри. Полную картину дал бы только Резонанс, но он требовал физического контакта.
Весь порядок содержания Притворщика теперь стоял на одном правиле — не показывать ему рук. Он копировал и людей, и зверей — подсмотрел движение, повторил. Пустить такого зверя разглядывать мои ладони значило выдать ему ключи от всего двора. Да и могу ли я просто коснуться? Как он отреагирует? Его невозможно прочитать.
Я сидел у решётки и думал, а он смотрел на меня и ждал.
И в этот момент сделал то, чего не делал никогда.
Он подтянул хвостовой веер, упёрся и медленно, всем корпусом, перевернулся на бок — брюшными сегментами ко мне. Живот у зверя — самое незащищённое место. Пёс подставляет брюхо вожаку, когда сдаётся. Но чтобы сдавалась эта тварь? С чего бы? Ведь это я торчал у его решётки.
Я всмотрелся. Брюшные пластины выглядели странно — между третьим и четвёртым сегментами прошёл поперечный шов свежей брони, и под ним сходились в узел все четыре нервных слоя. Зверь развернул ко мне главный перекрёсток своей новой проводки.
Совпадение?
Перебрал в голове последние полминуты. Что я сделал? Присел. Включил контур. Казалось бы, со стороны его не видно…
А вот и нет.
Когда я работаю Ветеринаром Юга, то веду взглядом по телу — медленно, от головы к хвосту. Шип как-то обронил, что глаза у меня при этом ходят, «будто считываешь зверя». Притворщик скопировал мой осмотр от начала до конца — и подставил нужную часть, как смазанную скважину под ключ.
Я не сразу разобрал, что чувствую — жуть или восторг.
— Кара! — крикнул через двор. — Принеси из мастерской пустую колбу. И подойди сюда.
Она быстро подбежала, глянула на развёрнутого брюхом зверя и побелела.
— Рик. Ты же не собираешься...
— Именно. Слушай порядок. — Поднялся с корточек и говорил, глядя ей в глаза. — Я захожу один. Ты запираешь за мной и стоишь снаружи. Что бы ни происходило — внутрь не входить. Даже если он начнёт рвать меня — ты стоишь, Кара. Буду звать — не входи! Откроешь, только когда я сам встану у двери, на своих ногах, и назову тебе твоё имя. Повтори.
— Моё имя... — Кара сглотнула. — Рик, давай хоть Шипа с рогатиной поставим.