Николай Скиба – Авалон. Последний Апокалипсис. Финал (страница 35)

Охотница высунулась с другой стороны ствола, вскинула лук, целясь почти вертикально вверх. Попасть в цель, что двигается на такой скорости, нелегко. Но не для дочери ветра. И не когда она так зла и жаждет крови.

Стрела сорвалась с хлёстким свистящим звуком — будто щёлкнули плетью. Окутывающий её вихрь сшиб снег с веток, мимо которых она пролетала. Ещё мгновение — и сбитый чужак закувыркался в воздухе, рухнул в кусты шагах в тридцати от Карагай.

Так-то. Чуть всё не испортил. Нужно было убить его ещё тогда, на Итатке.

Она сдвинула ремень колчана так, чтобы тот плотнее расположился за спиной и не мешал движению. Побежала прочь от дороги, забираясь сквозь заросли всё выше по холму. На ходу дважды цокнула, давая сигнал Иччи. Рыжевато-серый силуэт рыси тут же показался из зарослей.

Они успели отдалиться от места сватки едва ли на сотню шагов, когда из кустов, в которые упал чужак, вдруг донёсся какой-то треск и приглушённые ругательства.

Карагай оглянулась и от изумления даже остановилась.

Он выжил! Выдернул стрелу из груди, будто это простая заноза, и снова ринулся в погоню — на этот раз, правда, не взлетел, а побежал по земле, легко расшвыривая валежник, попадающийся на пути, так, будто это сухая солома. Вяз в глубоком снегу, но продвигался всё равно быстро. Слишком быстро!

Она замерла на несколько мгновений, свободная рука сама собой протянулась к почти пустому колчану. Стрелу она достала, но в последний момент передумала. Стрелять в прущего прямо на тебя опасного зверя — это всё равно, что бросать монету на удачу. Повезёт — убьёшь наповал. Не повезёт — ранишь и только ещё больше разозлишь.

Впрочем, чужак, кажется, и так уже зол, как потревоженная росомаха.

Карагай бросилась бежать вверх по каменистому склону — лёгкая, быстрая, ловкая. Отец-ветер снова подхватил её, так что она летела вперёд, почти невесомая, не проваливаясь в снег, хотя на ногах её не было снегоступов.

Одно плохо — долго она так не сможет. Сотня шагов, может, две. И так потратила много сил за последние дни. И в два последних выстрела вложила слишком много.

Ничего. Главное — оторваться. Пропетлять, затеряться в зарослях, а потом засесть где-нибудь, и отец-ветер укроет её своим пологом…

В спину ей вдруг ударила невидимая, но ощутимая волна — швырнула вперёд так, что она угодила прямо в колючие кусты. Жёсткие кривые ветки, как живые, вцепились в одежду, будто стараясь удержать её, острый сучок расцарапал щёку. Под снегом подвернулся острый камень, и как назло — как раз под коленом. Карагай зарычала, выпутываясь из ловушки. Бросила взгляд назад.

Чужак быстро приближался, на бегу вскинул руку, и воздух вокруг него задрожал злым гудящим маревом. Карагай прыгнула в сторону, кувырнулась, приземляясь на четыре конечности, как кошка. Едва успела уйти из-под удара. Невидимый, но плотный, как ядро, шар эдры промелькнул мимо, ухнув в ствол дерева так, что ошмётки коры полетели в стороны.

В правой руке она всё ещё крепко сжимала стрелу, но лук выронила — он торчал из сугроба в нескольких шагах от неё. Подобрав е го на бегу, Карагай ринулась дальше, лавируя между деревьями. Расцарапанная щека горела так, будто её прижгли раскалённым угольком, ушибленное колено простреливало болью при каждом движении. Но злость, страх, азарт подстёгивали её, выдували из головы все мысли. За последние годы в тайге она уже успела позабыть, каково это — когда из охотника превращаешься в добычу.

А забывать о таком нельзя.

Она попыталась набросить маскировку, но на бегу это было сложно, и к тому же чужак, кажется, всё равно видел её. Он неумолимо приближался. Ей даже не нужно было оглядываться, чтобы знать где он — она чуяла его всем телом. Казалось, он уже в нескольких шагах. Петлять не получалось — он следовал за ней, будто привязанный.

Иччи — как всегда, бесшумная и молчаливая — мелькала неподалёку, то слева, то справа от них, явно примеряясь к чужаку. Но это вызывало у Карагай лишь тревогу — сейчас она не ждала от Иччи помощи, а скорее беспокоилась, как бы чужак не причинил ей вреда. На бегу она коротко выкрикнула:

— Уходи! Прячься!

Склон забирал вверх всё круче, становился всё более каменистым. Просветы между деревьями здесь были шире, кусты — совсем чахлыми. И даже снега здесь было уже меньше — его выдувало в низину. Ещё немного — и Карагай выбежала на открытое пространство, уходящее вперёд и чуть вверх, будто бы в самое небо. Вершина огромного утёса, обрывающегося в пропасть.

Она едва не взвыла от досады, но деваться отсюда было некуда. Сжав зубы, устремилась вперёд в последнем отчаянном рывке. Чужак что-то кричал вслед, но она его не слышала — неслась прямо к обрыву.

Время замедлилось, и продолжало сжиматься дальше так, что промежутки между ударами сердца становились всё более длинными, тягучими. Собственное дыхание, стук крови в висках, скрип снега под ногами преследователя — всё это слышалось так отчётливо, ярко, громко, затмевая все остальные звуки. Последние несколько прыжков перед обрывом Карагай и вовсе преодолела, будто по пояс в воде — такими замедленными казались ей все движения.

Зато и видела она всё очень явственно, чётко, до малейшей детали. Тело её в такие моменты слушалось даже лучше, чем обычно. Каждое движение можно было продумать наперёд — ничего лишнего.

Прыжок! С самого края утёса, отталкиваясь от торчащего, словно огромный клык, камня.

Сердце замирает в груди. Отец-ветер подхватывает её, несёт далеко вперёд и вверх по высокой дуге. Прямо на лету она разворачивается вокруг своей оси — через левое плечо, одновременно вскидывая лук с уже наложенной на тетиву стрелой. Быстро натягивает его, напитывая стрелу остатками эдры и направляя её наконечником в преследователя.

Чужак бежит за ней, он уже тоже на самом краю утёса. Она впервые разглядела его лицо — молодое, с серо-синими, как лёд, глазами. Стрела срывается с тетивы как раз в тот момент, когда Карагай зависает в верхней точке дуги после прыжка. Выстрел — почти в упор, между ними шагов десять, а то и меньше. Тут уж не промахнёшься. И увернуться от стрелы тоже не получится, даже если ты ловок, как кошка.

Сердце, наконец, сделало очередной удар, и тут же снова замерло, потому что краткие мгновения полёта закончились, и началось падение. Вместе с тем Карагай коротко вскрикнула от ужаса. Но не от того, что падала — она знала, что внизу глубокие сугробы, и у неё ещё оставалось немного дыхания ветра, чтобы смягчить падение.

Она не промахнулась. И чужак не увернулся. Он…

Просто поймал стрелу на лету! Перехватив её за древко прямо перед собой. И прыгнул вслед за Карагай. Взлетел, одним рывком догоняя её и хватая в воздухе за отворот куртки.

Вниз они рухнули уже вместе, и в глазах у Карагай всё померкло.

Очнулась она быстро. Ей показалось, будто она лишь на мгновение прикрыла глаза. А когда открыла — то обнаружила себя сидящей на земле, спиной к стволу дерева. Дернулась, пытаясь встать, но не получилось — плечи и грудь её были опутаны её же верёвкой, обычно притороченной к поясу.

Странный чужак был совсем рядом — присел перед ней на корточки, заглядывая в лицо. Она вздрогнула, отстраняясь и ещё больше вжимаясь в дерево. Ей почудилось, что в руке его сверкнул на солнце нож.

— Не бойся. Помочь хочу.

Правая ладонь его и правда засветилась — так ярко, что было заметно даже при свете дня. Карагай зажмурилась, когда он коснулся её щеки. Но прикосновение, как ни странно, оказалось даже приятным. Глубокая пульсирующая от боли царапина онемела, по коже прокатилось приятное тёплое покалывание. А совсем скоро боль и вовсе ушла. Чужак, зачерпнул немного снега, протёр ей щеку, просто чтобы смыть сгустки крови. И снова — совсем не больно.

Карагай, недоверчиво прислушиваясь к своим ощущениям, медленно приоткрыла глаза и исподлобья взглянула на чужака.

— Ты что, лекарь?

— Среди прочего, — усмехнулся тот, разглядывая её. — Больше ничего не болит?

Охотница отвернулась, стиснув зубы и тоскливо скользя взглядом по утопающим в снегу зарослям. Эти непролазные чащобы под утёсом тянутся в обе стороны на пару вёрст. Здесь она бы легко затерялась, если бы этот гад не успел перехватить её на самой вершине.

Чужак тяжело вздохнул и добавил:

— Ну, и что с тобой теперь делать?

Она повела плечами, ещё раз оценивая, насколько крепко связана. Поняв, что быстро вырваться не получится, зло сдула упавшую на лицо прядь волос и снова взглянула на незнакомца. Тот уже выпрямился и расхаживал перед ней из стороны в сторону, в задумчивости потирая подбородок.

Он уже не казался ей таким уж страшным. Русский — со светлыми глазами и волосами. Молодой, крепкий. Явно недавно в тайге. Лицо чистое, не обветренное. Одежда ладная, дорогая и, кажется, совсем новая. Даже ремни не выглядят потёртыми, а уж оторочка куртки на рукавах, плечах, на капюшоне — прямо загляденье. Соболиный мех, искрится на свету, шерстинка к шерстинке.

Дорогая одёжа. Да и сам чужак не прост. Сильный нефилим. Самый сильный из всех, что ей доводилось видеть.

— Меня зовут Богдан. А тебя, я так думаю, Карагай?

— Откуда знаешь? — не удержалась она от вопроса.

— Да ты уже прославилась на всю округу. Ребров и Зимин — твоих рук дело?

Она не ответила, лишь продолжала следить за ним исподлобья. Осторожно пошевелила пальцами, пробуя, сумеет ли вынуть узкий, гладкий, как рыбёшка, нож, спрятанный на внутренней стороне рукава.