Николай Скиба – Авалон. Последний Апокалипсис. Финал (страница 34)

Ну, а главное — отец-ветер всегда защитит её. Даже в самую жуткую метель она найдёт верный путь, и холод ей нипочём. В тепло, к людям она возвращалась только по одной причине. Потому что её ждали.

Улакчи-абай уже давно был так слаб, что не мог охотиться, и разве что в тёплые месяцы выходил на берег Чулыма с удочкой. Тилимчек-апа и вовсе почти не покидала улуса — у неё уже много лет болели колени, и она большую часть времени проводила в одыге — землянке, укреплённой жердями из камнедрева, с маленькой, но жаркой печкой, сложенной из камней и обмазанной слоем глины.

Жили старички хорошо — Карагай приносила столько добычи, что можно было закупать всё необходимое в Тегульдете, даже по их грабительским ценам. Дедушка Улукчи и бабушка Тилимчек были её единственной семьёй, хоть и не были по-настоящему родными. Настоящих своих родителей охотница не помнила, да и другие жители улуса тоже. Говорили, что пришли они откуда-то из дальнего улуса, к северо-востоку от Тегульдета. Кое-кто шептался, что не просто пришли, а сбежали. Дочку, которой на тот момент было годика два, им пришлось оставить — была зима, ударили лютые морозы, и такая малютка не выдержала бы дороги.

Наверное, родителям пришлось так сделать. И может быть, они потом собирались вернуться, но что-то помешало им. Карагай пыталась выяснить подробности, но безуспешно. Разыскать поселения в указанной стороне ей тоже не удалось. Чем дальше она забиралась от Чулыма, тем гуще и опасней становилась тайга.

Со временем она забросила эти поиски. В конце концов, не так уже важно, откуда ты родом. Пачалга стала для неё домом, Улукчи-абай и Тилимчек-апа — её семьёй, а походы в тайгу — её ремеслом. Всё было просто и понятно. Пока однажды, не вернувшись в родной улус, Карагай не нашла там лишь занесённые снегом одыги и свежую общую могилу на окраине.

Это изменило её. Карагай была опытной охотницей, и ей много раз доводилось отнимать жизнь. Но делала она это без упоения, порой даже жалея свою добычу. Впервые в жизни в ней пробудилась жажда крови. В жилах клокотала холодная ярость, которую не удавалось унять уже много дней. Даже кровь Реброва — главного палача Пачалги — не смогла её затушить.

Может быть, она утихнет, когда мертвы будут они все. Все до единого.

Отец-ветер донёс до её слуха звуки, которых она давно ждала — со стороны распадка, по которому пролегала дорога к карьеру с гром-камнем. Всадники. Несколько. Тяжелое дыхание и фырканье встревоженных лошадей, бряцанье амуниции, обрывки фраз на русском. Казаки из гарнизона!

Обернувшись ветром, Карагай быстро и бесшумно полетела сквозь кустарник. Следов за ней оставалось, снег лишь слегка клубился, будто потревоженный позёмкой. Выбежала к самому обрыву над дорогой, догнав Иччи. Рысь замерла, принюхиваясь — похоже, тоже почуяла приближающихся всадников.

Выскользнув из объятий отца-ветра, Карагай остановилась рядом с напарницей, ласково потрепала её по мохнатому загривку. Ей даже не пришлось для этого сильно наклоняться — Иччи была гораздо крупнее и мощнее обычной рыси. Они вдвоём, замерев, вглядывались в дорогу внизу.

Едва из-за поворота показался первый всадник, сердце в груди Карагай забилось, будто пойманная в силок птица.

Атаман! Сам начальник Тегульдетской крепости! Она и не надеялась на такую удачу — обычно он прячется в остроге, окружённый охраной. Сейчас движется тоже в сопровождении нескольких вооружённых казаков. Но это ему не поможет.

Эти мысли ещё только промелькнули в голове, а руки уже сами собой сдёрнули лук с держателя на спине, подтянули ремни на груди так, чтобы колчан со стрелами сдвинулся вперёд, под правую руку. Карагай провела пальцами по оперениям стрел — легонько, будто гладя по голове непослушного вихрастого мальчишку.

Стрел осталось совсем мало — по пальцам можно пересчитать. Растратились во время затяжного похода, а потом ещё и во время вылазки на запад, вслед убегающему Реброву. В Пачалге, на руинах сожженной землянки родных, Карагай отыскала целую связку заготовок — уже затвердевших, покрытых затейливым орнаментом из рун, с готовыми желобками под оперение и под наконечники. Улакчи-абай каждую её стрелу выстругивал так, будто она была произведением искусства, а не простым орудием убийства.

Впрочем, так и есть. Карагай почти не пользуется обычными стрелами — слишком лёгкие и хрупкие. А те, что у неё в колчане, вряд ли сгодятся кому-нибудь другому. Наоборот, слишком тяжелые, подходящие скорее для арбалета.

Пробежавшись пальцами по стрелам, как по струнам музыкального инструмента, она остановилась на единственной с чёрным оперением из воронова крыла. Её она берегла на особый случай. Но, кажется, он настал.

Короткой, едва слышной командой Карагай велела Иччи затаиться. Сама выдвинулась чуть вперёд, к самому краю обрыва. Заняла точку, с которой открывался прямой вид на дорогу, и до поры скрылась за стволом дерева. Обернулась, как одеялом, дыханием отца-ветра — воздух обтекал её, медленно завихряясь и не давая её запаху разноситься по сторонам. Благодаря этому трюку она могла подкрадываться к любому зверю даже с наветренной стороны — он не мог её почуять. А ещё сам воздух, дрожа и колыхаясь, будто нагретый над костром, обволакивал её защитным коконом, так что она исчезла — растворилась, слилась с древесным стволом так, что её нельзя было разглядеть даже с нескольких шагов.

Такова Дочь Ветра на охоте. Её не учуешь. Не увидишь. Не услышишь. Пока она сама не захочет этого.

Тетива из жилы изменённого лося — жёсткая, твёрдая, как железная струна, не боящаяся ни влаги, ни мороза — чуть дрогнула, когда хвостовик стрелы лёг на неё гладкой ложбинкой. Составной лук из лиственницы, чёрной берёзы и бычьего рога — небольшой, и, кажется, не очень-то мощный. Но не для Карагай. Её стрелы несёт сам отец-ветер.

Она замерла — полностью, будто превратилась в статую. Мгновения, отсчитываемые ударами сердца, потекли ровно и медленно, словно струя мёда из кувшина. Грудь плавно вздымалась от дыхания. Со стороны она казалась спокойной и сосредоточенной, однако кровь внутри кипела от предвкушения. На охоте с ней такого почти не бывало. Но нынешняя добыча, для которой она не пожалеет и чёрной стрелы — особая.

Достать атамана она смогла бы хоть с трёхсот шагов, но терпеливо ждала, когда отряд подъедет ближе. У неё будет лишь один шанс. Один выстрел…

Двести пятьдесят шагов. Двести. Сто пятьдесят…

Она уже подняла лук и начала целиться, когда над верхушками деревьев быстро промелькнуло что-то тёмное и слишком большое для птицы.

Летучий батыр! Тот самый, от которого она едва успела укрыться на Итатке!

Рука её дрогнула, но лишь на мгновение. Отступать поздно. Наоборот, нужно торопиться — вряд ли такая удача выпадет снова. Пока незнакомец бестолково летает над дорогой, она вполне успеет выстрелить.

Локоть её плавно пошёл назад, тетива с упругим скрипом натянулась. Прежде, чем отпустить её, Карагай замерла на несколько биений сердца. Губы её шевельнулись, будто в беззвучной молитве. Облачко эдры, похожее на вырвавшийся изо рта белёсый пар, быстро обволокло стрелу по всей длине.

Направь, отец-ветер. Придай силы.

Тетива глухо тенькнула, и вместе со стрелой из лука будто бы сорвался мощный вихрь. На те короткие мгновения, что стрела летела, сердце в груди Карагай, кажется, замерло, и само время остановилось.

Карагай, несмотря на разделявшее их расстояние, чётко увидела русского атамана — он как раз вырвался чуть вперёд, его лошадь обгоняла остальных на пол-корпуса. Он покачивался в седле вверх-вниз в такт движениям скакуна, и когда стрела устремилась к нему, передние копыта лошадь как раз отталкивались от земли, а вместе с ними и самого седока слегка подбросило. Стрела должна вонзиться как раз в середину груди, прошить его насквозь…

Сама Карагай, кажется, раздвоилась. Она оставалась на краю обрыва, в руке её был зажат лук со всё ещё дрожащей, как потревоженная струна, тетивой. Но часть её будто летела вперёд быстрее ветра. Ещё миг, и…

Что-то неуловимо быстрое налетело на атамана сбоку и сшибло с седла. Испуганные лошадь заржала, вскидываясь на дыбы. Карагай вскрикнула, яростно оскалившись, как рысь.

Опять этот батыр! Сшиб русского на лету, в самый последний момент. Стрела, впрочем, успела вонзиться, но не в грудь, а в правое плечо — валяясь на снегу, атаман стонал, в ужасе хватаясь за древко.

Карагай одним движением достала из колчана ещё одну стрелу, вскинула лук… И с губ её снова сорвалось раздражённое рычание. Казаки обступили своего главного, сгрудились вокруг него, и из-за их спин она с трудом могла его разглядеть. Как она и думала — второго выстрела сделать не получится, а рана у атамана не смертельная.

Впрочем, ему же хуже.

Она опустила лук и собиралась уже вложить стрелу обратно в колчан, как вдруг незнакомый батыр снова взвился в воздух. И безошибочно помчался в её сторону. Похоже, успел разглядеть её на краю — на время стрельбы она сбросила защитную пелену.

Карагай выругалась и отступила за ствол дерева. Напитав стрелу эдрой — посильнее обычного, так что древко задрожало, загудело, как шмель.

Глубокий вдох. Сердце снова замирает, и в этом состоянии она ещё более явственно чувствует каждое движение воздуха. Чужак уже близко — летит по прямой, бесхитростно и торопливо. Вот его силуэт промелькнул над деревьями…