Николай Сизов – Зачем мне этот миллион? (страница 44)

— Что вы делали пятнадцатого июня?

— Пятнадцатого? Пожалуйста, расскажу. Ушел из дому в семь тридцать. Целый день был на работе. В семнадцать уехал на дачу.

— Что-то не вяжется, Федор Петрович. Пятнадцатого вы ушли с работы в половине двенадцатого, сославшись на головную боль.

— Это было четырнадцатого.

— Нет, пятнадцатого. Абсолютно точно.

— Да? Ну, может быть. Всего не упомнишь.

— Постарайтесь вспомнить точнее: что делали пятнадцатого, после того как ушли с работы?

— Точнее? Тогда дайте подумать. Так, так… Пятнадцатого… Это среда была? Да, да. Среда. Вспомнил. Я себя неважно чувствовал в тот день. Ушел с работы, полежал немного дома и уехал на дачу.

— В котором часу?

— Ну, не помню точно. В конце дня.

— На дачу вы ездите ежедневно?

— Почти. Если не задерживаюсь на работе.

— Так когда же вы поехали на дачу в тот день?

— Ну, видимо, часа в три или около того.

— Опять не то, гражданин Лаврентьев. Пятнадцатого вы уехали на дачу около одиннадцати вечера. Терехов и Малявин — сослуживцы ваши — в вокзальном буфете вас пивом еще угощали.

Лаврентьев вскинул вдруг загоревшиеся злым огнем глаза:

— Выходит, кто-то следит за мной? Разрешите узнать, по какому праву? Кому какое дело, когда я уехал в Лесное? У меня, как у каждого гражданина, имеются свои личные дела. Вы, знаете ли, переступаете границы.

— Погодите, Федор Петрович, не спешите. Речь идет об очень серьезных вещах. Мы, как вам известно, выясняем обстоятельства, связанные с убийством Лены Грачевой.

— Так я что — в числе подозреваемых? В таком кошмарном деле? — Лаврентьев несколько раз лихорадочно перекрестился. — Спаси и помилуй, всевышний. — И, несколько помедлив, продолжал: — Раз такие серьезные обстоятельства, я вам расскажу все как на духу. Пожалуйста.

Пятнадцатого я действительно… задержался. Бывает, знаете ли… Дело это сугубо личное. Встретил, понимаете, одну знакомую, проездом в Москве была… Старая, давнишняя приятельница. Ну, погуляли по городу, в Нескучном посидели. В ресторан зашли. Потом проводил ее к поезду. Вот, собственно, и все. Только прошу сохранить это между нами, не хочу, чтобы дома начались сцены.

Потом разговор зашел о даче, о делах строительного треста, где работал Лаврентьев, о многих других, как будто посторонних для дела вещах. Чебышев и Светляков не хотели спешить. Им надо было разобраться, понять этого человека. Установить, когда он говорит правду, когда — ложь. И уяснить, почему ведет себя так. То ли потому, что натура такая, то ли у него на то есть серьезные основания.

Не спешил и Лаврентьев. Он весь сосредоточился, сжался, как пружина.

Внешне ничто не выдавало его волнения или страха. Руки спокойно лежали на коленях, голос был ровен. Он сидел, откинувшись в кресле, и подробно рассказывал обо всем, что интересовало оперативных работников. Сам задавал вопросы. Высказал свое мнение и о трагедии на Складской:

— Страшное деяние какого-то человека, не владеющего собой. Бог лишил его разума.

— По-вашему выходит так, что и невиновен этот злодей?

— Почему невиновен? Виновен, конечно. И свое должен понести. Но я думаю, человек этот не в своем уме. Разве может пойти на такое дело нормальное человеческое существо?

— Однако спрятать концы преступления он сумел, да так, что иной здравомыслящий не додумается…

— Может, тут-то его сознание и озарилось. Воля всевышнего…

— Нет бы всевышнему озарить его, чтобы с повинной пришел. А еще лучше — до преступления…

Во время беседы Светляков как бы невзначай открыл ящик стола и выложил часы, найденные в кармане Лениного платья.

Лицо Лаврентьева дрогнуло. Он почувствовал, что в этом кусочке металла кроется что-то страшное, роковое для него.

Но испуг длился недолго. Через несколько секунд он уже овладел собой и вновь заговорил спокойно, без какой-либо видимой тревоги.

Светляков, показывая на часы, спросил:

— Не узнаете?

— Н-нет. А почему я должен их узнать?

— Есть предположение, что это часы вашего сына.

— Сережины? Не может этого быть.

— А вы посмотрите внимательнее.

— И глядеть не хочу.

Чебышев в упор взглянул на Лаврентьева:

— Вы что — боитесь?

Лаврентьев понял, что допустил промах, и с обиженным видом возразил:

— Ну что за ерунда. Раз вы меня так поняли — пожалуйста, могу посмотреть.

Осторожно, кончиками пальцев, взял часы, долго оглядывал их и так же осторожно положил обратно на стол.

— Похожи. Но если эти часы наши, то как они попали к вам? Вы что, у меня дома шарили?

И, вскочив со стула, истерично закричал:

— Что это значит, в конце концов?

Чебышев переждал эту вспышку. Медленно ответил:

— Эта игрушка была обнаружена в кармане платья убитой. Как, по-вашему, она попала к девочке?

— Понятия не имею.

— Может быть, ваш сын потерял часы? Может, подарил их кому-нибудь из ребят? — высказал предположение Светляков.

— Постойте… Как это я забыл?.. Верно, сын искал часы, я еще слышал, как мать его ругала. Возможно, девочка их нашла… Могло быть такое? Вполне могло, — как бы сам себе ответил Лаврентьев.

— Припомните, пожалуйста, когда это было?

— Что?

— Когда вы слышали этот разговор жены с сыном?

— Ну, точно не помню, вроде где-то в апреле.

— Опять что-то не так, Федор Петрович. Сына вашего с этими часами видели в детском саду накануне вашего переезда на дачу.

— Значит, это не сына часы. Какие-то другие. Да и не мудрено. Штампованная жестянка…

— Да, но резинка…

— Что — резинка?

— Видите, резинка вместо ремешка. Именно на резинке носил часы ваш сын.

Лаврентьев ничего не ответил, опять долго смотрел на кружочек металла и наконец поднял голову. Глаза его посветлели, губы тронуло что-то похожее на усмешку.

— И все-таки вам придется от своих так ловко подобранных улик отказаться. Это часы не наши. У сына были со стеклом, а эти? Видите?

Да, часы, лежавшие на столе, были без стекла. Светляков давно бился над этой загадкой. Но сейчас ни его, ни Чебышева это уже не смущало. Разговор с Лаврентьевым их насторожил. Кажется, они напали на верный след. Лаврентьев, по всей вероятности, и есть тот, кого они так долго и упорно ищут. Но как доказать его виновность? Уверенность, логическая связь фактов и обстоятельств — все это значительно и важно. Но всего этого мало для того, чтобы сказать человеку: ты — убийца! И тем более этого мало для суда. Если Лаврентьев даже признается в своей виновности, но его признание не будет подтверждено неопровержимыми вещественными доказательствами — орудиями убийства, заключениями экспертов, — значит, дело не закончено, вина подследственного не доказана. Таковы законы. Они требуют главного — доказательства вины и гарантии, что не пострадает невиновный.

Чебышев встал из-за стола, подвинул Лаврентьеву протокол допроса: