Николай Сизов – Зачем мне этот миллион? (страница 43)

…Чебышев и Светляков еще и еще раз читают объемистые тома розыскного дела. Вот протокол осмотра места, где обнаружена жертва, вот вещественные доказательства. Светляков открывает конверт, подшитый в одной из пухлых папок, осторожно достает из него крошечный бумажный клочок. На нем обрывки четырех строк: «лись… прос… произ… квалифи…».

Вслед за конвертом с этим клочком бумаги и игрушечными часами подшит рапорт: «Установить, из какой газеты или журнала данный обрывок, не удалось. Часы девочка, видимо, нашла, играя где-то во дворе. Принадлежность их кому-либо из проживающих в близлежащих домах детей не установлена».

— Придется этим обрывочком заняться по-настоящему, — задумчиво проговорил Чебышев. — Полковник правильно разнес нас за то, что мы невнимательно отнеслись к этой версии.

— И детскими часиками тоже, — добавил Светляков. Итак, малюсенький клочок какой-то газетной или журнальной страницы…

Прежде всего, газета это или журнал? Какая газета и какой журнал? В Москве их издаются сотни. А в стране? Тысячи. Как узнать, откуда этот обрывок? По бумаге? Бумаги существуют десятки сортов. Шрифты? Но шрифтов, печати — тоже множество видов.

Светляков едет в Комитет по печати. Там долго, так и этак вертят в руках маленький клочок бумаги, потом пожимают плечами: «Ясно лишь одно: или газета, или один из еженедельников. Однако определить, какая или какой, не беремся…»

В крупнейших библиотеках повторяется та же история.

— Так что же, неужели нельзя ничего сделать? — сокрушенно спрашивал Чебышев.

— Если бы обрывок был чуть побольше…

— Да, наш клиент, к сожалению, не позаботился об этом. Что посоветуете?

— Попробуйте перелистать все московские газеты и еженедельники.

Чебышеву отводят стол в одном из читальных залов Ленинской библиотеки, и он день за днем приходит сюда. Страница за страницей просматривает подшивки газет, журналов, еженедельников за май и июнь.

Фотоснимок газетного обрывка послан во все московские редакции. Десятки журналистов отзывчиво отнеслись к просьбе МУРа. Они тоже роются в подшивках, гадают, что могут обозначать слоги: «…лись… прос… произ… квалифи…» И теребят МУР: «Нет ли другого обрывка, побольше, хотя бы с одной целой фразой?»

— Нет, к сожалению, нет.

И вдруг как-то утром в МУРе раздался телефонный звонок. В трубке послышался взволнованный голос работника Дома журналиста:

— Шерлокхолмсы! Слушайте сообщение чрезвычайной важности: «На ряде предприятий участились случаи производственного травматизма из-за слабого внимания руководителей к вопросам повышения производственной квалификации пришедших на производство молодых рабочих». И так далее. Это, дорогие товарищи, письмо с Южноуральского трубного завода. Опубликовано в «Известиях» за 14 июня. Третья страница, четвертая колонка справа. Поняли? Ну, будьте здоровы. Не забудьте упомянуть в своих выводах, что вы установили сей факт методом дедукции.

Чебышев помчался в библиотеку управления и вернулся с подшивкой «Известий». Да, вот оно, письмо с Южноуральского трубного. Майор аккуратно вытащил из конверта побуревший обрывок. Сравнил текст — все точно.

Итак, преступник пользовался газетой «Известия». Теперь предстояло установить, выписывал он ее или купил в киоске. Проверили — оказалось, что в районе Складской «Известия» в розницу не продаются. Почему была допущена такая дискриминация — неизвестно, но работников МУРа она обрадовала.

Значит, преступник был подписчиком, если, конечно, не раздобыл газету где-нибудь на стороне, прихватил у знакомых или купил в киоске в другом районе города.

Затем было установлено, что в домах, расположенных в районе Складской улицы, «Известия» выписывают сто тридцать шесть семей. Вычеркнули из списка всех, кто не вызывал подозрений, и тех, кто уже проходил проверку по отработанным версиям. Осталось пятьдесят девять. И опять метод исключения. Кто был в это время в отпусках, в командировках? Осталось семнадцать человек.

Когда ребята из городского пионерского лагеря пошли по квартирам собирать старые газеты, их встречали охотно. Газет скапливается много, девать некуда, а тут в дело пойдут…

Прораб стройуправления № 7 Федор Петрович Лаврентьев тоже вынес ребятам изрядную кипу небрежно сложенных газет и даже одобрительно отозвался об их общественно полезной деятельности. «Известий» за 14 июня в его пачке не оказалось. Впрочем, отсутствовали газеты и за некоторые другие дни.

Лаврентьев жил в том же доме и подъезде, что и Грачевы, двумя этажами ниже. Работал на коллекторе, проходящем по Щучьему оврагу рядом со Складской улицей.

Окончил дорожно-строительный техникум, сменил несколько организаций. Очень замкнут, неразговорчив, ни с кем из жильцов дома, из сослуживцев не дружит.

Кто-то из соседей припомнил полузабытые разговоры о том, что до переезда на Складскую Лаврентьев судился.

Сведения проверили. Да, Лаврентьев судился за разбазаривание строительных материалов и получил год принудительных работ.

Ничего порочащего в его прошлом больше не было. За те несколько лет, что жил здесь, плохого за ним тоже никто не замечал. Семьянин хороший, с женой живет дружно, в сыне Сереже души не чает. Правда, последнее вызывало и некоторые упреки в адрес Лаврентьевых. Очень уж балуют парня. И одеть стараются как можно лучше, и раскормили чересчур. А если, не дай бог, чихнет — панику поднимают.

Светлякову подумалось, что, пожалуй, Лаврентьева тоже придется вычеркивать из списка лиц, требующих проверки.

Отказаться от этой мысли его заставила беседа в детском саду.

Воспитательница детсада охотно откликнулась на разговор:

— Лаврентьевы? Да, да. Конечно, знаю. Семья хорошая, и мальчик у них неплохой, только уж очень избалованный. С родителями я говорила об этом. И ребенка портят, и нам работу осложняют. Вот этой весной, незадолго до отъезда на дачу, привели его к нам с часами на руке. Мелочь, конечно. А сколько слез у ребят было. Игрушка-то яркая, броская, детишкам завидно.

— С часами? — Светляков насторожился. — Расскажите об этом подробнее.

— Да тут, собственно, нечего рассказывать. Детские металлические часики. Игрушка как игрушка.

Когда Светляков показал часы, обнаруженные в кармане Лены Грачевой, воспитательница воскликнула:

— Вот, вот, точно такие же! И на такой же белой резиночке. Ремешок-то, видимо, грубоват был, мать и приспособила ее. — Поглядев еще раз на часы, она заключила: — Очень похожие. Только и разница, что у этих стекла нет.

Это маленькое уточнение насчет стекла вновь снизило интерес лейтенанта к Лаврентьевым. Выходит, не те часики-то. «Да и что удивительного, — думал Светляков. — Такую игрушку мог купить для своего ребенка кто угодно. Правда, вот резинка… Но опять же, если мать Сережи могла приспособить резинку к часикам, то почему не могла это сделать мама какой-нибудь Тани или Нади?»

Вечером Светляков поделился своими сомнениями с Чебышевым. Тот вдруг ни с того ни с сего вспылил:

— Что ты все сомневаешься да ребусы разгадываешь? Нам надо дело заканчивать, а не загадками заниматься. Есть у тебя внутренняя убежденность, что Лаврентьев мог пойти на такое дело? Если есть — вызывай. А детали, вроде стеклышка да резинки, всегда будут. Детали хороши, когда преступник уличен и перед тобой сидит. А когда не знаешь, кто он и где, почему и зачем совершил преступление, детали только уводят от главного.

Светляков нахмурился:

— Не согласен с вами, товарищ майор.

— Почему?

— Иногда деталь всю цепь событий как прожектором осветит. У меня, когда я в отделении работал, такой случай был.

Один хлыщ часы у гражданина снял. Задержали мы его через день или два. Потерпевший, как увидел свой хронометр на чужой руке, тут же заявил:

«Мои часы, да и только. Хотя они у этого бандюги на браслете сейчас, а у меня на ремне были, но часы мои».

Тот спокойно отвечает:

«Если они вас интересуют, могу презентовать. Я не жадный. Но замечу, между прочим, что таких «Вымпелов» сотни тысяч выпущено».

«И все-таки это часы мои».

Я его спрашиваю:

«Почему вы так уверены?»

«Да очень просто. Я у них втулки для штифтов расточил. Для своего ремешка приспосабливал. И посмотрите: браслет-то, что вставил этот тип, в отверстиях еле-еле держится».

Посмотрели — действительно так. И экспертиза подтвердила: отверстия для штифтов расточены. Пришлось тому признаться. Деталь? А именно она все решила.

— Не вижу связи с нашим делом, — неохотно отозвался Чебышев.

— Прямой-то связи, конечно, нет, но я в ответ на ваше замечание насчет деталей.

— Я не против деталей, я только против того, чтобы их фетишизировать, молиться на них. Надо искать преступника, а не охать над каждой мелочью вроде стеклышка от детских часов.

Светляков мечтательно проговорил:

— Эх, если бы найти это самое стеклышко, да найти у Лаврентьевых. Вот тогда бы…

— Ну ладно, спорить будем потом. А сейчас вызывай-то Лаврентьева.

Лаврентьев в МУРе держался спокойно, на вопросы отвечал лаконично, монотонно.

Когда разговор подошел к трагическому случаю на Складской, скорбным голосом проговорил:

— Детскую невинную душу загубить! Нет греха больше.

Чебышев спросил:

— Вы что — верующий?

— Да, верую. У нас ведь это не возбраняется?

— Да, да, конечно. Дело совести каждого.

— Вот именно.