Николай Сизов – Зачем мне этот миллион? (страница 40)

Стрижов уже отключился от темы разговора. Их столь неожиданное объяснение с Надей вновь всплыло в памяти во всех деталях и не выходило из ума, однако хоть и с трудом, но уловил расхождения в мыслях Пчелина и Ромашко. Мысли эти и его занимали не раз, и потому заметил:

— В Зеленогорске мы такие цехи отгрохали… Только слепой в восторг не придет. Одним словом, современно в полном смысле этого слова. Но знаете, что мне сказал один молодой физик? Мы, говорит, на пороге нового электронно-ионного технологического прогресса, на пороге элионики. А вы довольствуетесь техническими параметрами шестидесятых годов. Придется многое перестраивать, иначе сдерживать нас будете. Вот так-то. И он прав, этот парень. Жизнь ведь действительно в наше время обрела космические скорости, и надо уметь не отставать от нее, использовать возможности, которые предоставляет нам современность с ее высоким уровнем науки, техники, искусства.

Ромашко вздохнул:

— Я часто думаю о том, как создавали величайшие шедевры наши предки… Гигантские скульптуры острова Пасхи высекались каменными топорами, плиты для египетских пирамид откалывались деревянными клиньями. Парфенон построен бронзовыми орудиями. А одна из самых первых и прекрасных каменных построек на Руси — храм Покрова-на-Нерли — была выстроена, когда в ходу еще были лук и стрелы…

— Вот-вот, — оживился Стрижов. — Один мудрый наш современник как-то точно заметил: «Если древние с их каменными орудиями могли с таким пафосом выражать в архитектуре свои мысли и чувства, то какая же архитектура должна быть присуща нашим дням, когда люди расщепили атомное ядро, вышли за пределы Земли, создали «мыслящие» машины? Современному человеку нужна архитектура, которая была бы такой же дерзкой, всеобъемлющей и могущественной, как и он сам. Это веление времени».

— Согласен, согласен. Время, время… Самая вечная и вместе с тем самая быстротекущая категория, — со вздохом согласился и в раздумье произнес Пчелин. — Искусство, и архитектура в том числе, должно не просто идти в ногу со временем, а опережать его…

Стрижов, слыша и не слыша своих приятелей, пристально смотрел в окно. Там, углубляясь в даль проспекта, шли Сергей Коваленко и Надя Кравцова. Они шли не спеша, видимо обсуждая что-то. И Стрижов вдруг с отчетливой, щемящей болью понял, что он потерял сегодня самое дорогое, самое ценное, что хотела подарить ему жизнь. И под влиянием этой больно ударившей его по самому сердцу мысли он глуховато ответил на слова Пчелина:

— Да, вечная и быстротекущая. И невозвратная, к сожалению. Жаль, что мы не всегда помним об этом и теряем, теряем многое. А потерянное невозвратимо.

Ромашко, находясь все еще в восторженно-приподнятом настроении, проговорил:

— Ну, вам-то, Анатолий Федорович, грех говорить такое. Умеете вы идти по жизненным стежкам, не отставая и не опаздывая.

— Если бы так, Дмитрий Иванович, если бы так.

Пчелин поднялся со стула и озабоченно проговорил:

— Ну ладно, дорогие философы, пофантазировали, отвлеклись малость от суеты, и будет. Пошли-ка провожать гостей.

Стрижов по пути в зал вновь подошел к окну. На улицах заметно пополнился поток машин. По тротуарам спешили приозерцы, возвращаясь с работы по домам. Анатолий Федорович пристально вглядывался в людскую толпу, выискивая фигуры Сергея и Нади, но их уже не было. Анатолий Федорович глубоко вздохнул и направился вслед за Пчелиным и Ромашко.

Через два дня Стрижов уезжал на свою стройку.

Провожали его лишь Ромашко с Ларисой. Сергея и Надю Анатолий о времени своего отъезда предупреждать не стал, чтобы не бередить ни их, ни свою боль. Обменявшись двумя-тремя обычными в таких случаях фразами, Ромашко и Стрижов замолчали. Да и что можно сказать в такие минуты? Просто очень грустно на душе, и не идут на ум никакие слова.

Стрижову сегодня было грустно вдвойне. Он прощался не только с друзьями, но и с Приозерском. Прощался надолго, если не навсегда. Все-таки не очень складно сложилась здесь его жизнь в прошлом, и он чувствовал, что не сумеет устроить ее лучше и в будущем. Он никого не винил и не упрекал за это. В конце концов человек сам вершитель своей судьбы. Ему предстояло многое начинать вновь, забыв приозерские привязанности. Обрести же душевные силы для этого будет легче там, вдалеке, среди новых забот и новых людей. Во всяком случае, так думал Анатолий Федорович и так решил. Уговоры Пчелина, Шуруева, Ромашко и даже Чеканова не изменили этого решения.

Когда под крылом самолета открылась панорама Левобережья с ровными прямыми дорогами, оранжево-желтыми от осенней листвы бульварами, со светлой россыпью новых домов, каскадами спускавшихся к волнистой глади Серебрянки и Тростникового, — сердце Стрижова забилось чаще. Все-таки хорошо, что так удачно получилось Левобережье. Стрижов почувствовал радость от сознания того, что и он приложил к этому свои усилия, что сделал для земляков-приозерцев пусть малое, но доброе дело. Правда, они не знали об этом, да и не обязаны были знать.

НЕВЫДУМАННЫЕ ИСТОРИИ

КЛОЧОК ГАЗЕТЫ

На селекторе в кабинете начальника МУРа замигала зеленая лампочка. Настойчиво заныл позывной сигнал. В динамике раздался голос ответственного дежурного по городу:

— На Складской улице, на склоне оврага, во временном строении обнаружен расчлененный труп девочки.

Ответственный дежурный по городу был далеко не новичок, на Петровке работал не первый год, и удивить его чем-нибудь было трудно. Однако на этот раз в голосе его явно чувствовались волнение и гнев.

Конечно, в восьмимиллионном городе случается всякое. Но преступление, о котором докладывал дежурный, было из ряда вон выходящим. Вот почему так взволнованно и гневно звучал голос дежурного по городу, и сразу же после его звонка тревожно завыли сирены оперативных машин, затрещали телефоны в кабинетах работников уголовного розыска.

Начальник уголовного розыска подполковник Благовидов высказал предположение:

— Может, это Лена Грачева?

— Не исключено. Принимаем меры к опознанию, — дополнил свой доклад дежурный.

В начале июня из Львовской области приехала к сестре в Москву Евдокия Васильевна Грачева с десятилетним сыном Сережей и шестилетней дочерью Леной.

Детям очень понравилось в Москве. Все было не так, как дома, все хотелось посмотреть. Часами они с матерью без устали гуляли по городу.

Когда мать не могла брать ребят с собой, они играли во дворе на детской площадке — там были качели, карусель, занятные деревянные звери.

Лена — общительная, жизнерадостная девочка — быстро перезнакомилась с соседскими детьми. Играла с новыми подругами, лепила из песка какие-то замысловатые фигурки, с наслаждением каталась на чьем-то трехколесном велосипеде. Но особенно Лене нравилось подниматься на лифте. То и дело забиралась она в кабину и взлетала наверх. Стучала в дверь, смеясь сообщала:

— Тетя, я здесь! — и убегала опять.

Лена была невелика ростом и в лифте дотягивалась только до кнопки шестого этажа. Здесь приходилось выходить и на восьмой этаж, где жила тетка, добираться пешком. Но это не останавливало девочку, и, сбежав вниз, она опять подкарауливала — не свободен ли лифт.

В тот день Лена ушла гулять в десять часов утра. Один раз, в начале одиннадцатого, «отметилась» дома, и после этого ее никто не видел. Через час или полтора тетка хватилась девочки, вышла на улицу, долго звала ее. Не получив ответа, стала обходить двор и расспрашивать детей, которые играли на площадках. Они рассказали, что утром Лена играла с ними, но потом ушла и больше не появлялась.

К вечеру приехала из города Евдокия Васильевна с сыном. Сестра встретила ее у подъезда, испуганная.

— Лена пропала… — чуть не плача сообщила она.

Женщины опять стали обходить дворы, подъезды, ближайшие улицы, скверы. К ним присоединились соседи, целая толпа детворы. Девочки нигде не было. Поздно вечером о происшедшем сообщили в милицию…

Через час все отделения милиции получили телефонограмму с указанием обследовать свои территории.

Были извещены больницы, детские учреждения, вокзалы.

Лену стали искать патрульные машины, дружинники, дворники, участковые инспектора, орудовские посты…

Прошло два дня.

За это время было обнаружено несколько потерявшихся ребят. В дежурных комнатах милиции Евдокия Васильевна не раз с тоской наблюдала, как радостно бросались детишки к своим мамам и панам. Но Лены, ее Лены не было.

На третий день, утром, в квартире, где остановились Грачевы, раздался звонок из отделения милиции. К телефону попросили Евдокию Васильевну. Взяв трубку, она нетерпеливо, взволнованно спросила:

— Что, нашлась, нашлась моя девочка?

— Мы вас просим приехать к нам.

Голос офицера мягкий, участливый. Евдокия Васильевна похолодела от предчувствия. Если б Лена нашлась, с ней говорили бы иначе…

В кабинете начальника отделения сидело несколько человек. Когда Евдокия Васильевна вошла, все встали. Высокий, подтянутый человек представился:

— Майор Чебышев. Прошу садиться. — Он предупредительно подвинул стул. А у Евдокии Васильевны еще сильнее заныло сердце в предчувствии беды.

— Нашлась Леночка? Скажите же скорее!..

Чебышев, откашлявшись и стараясь не встречаться с вопрошающим взглядом женщины, сказал:

— Евдокия Васильевна, не волнуйтесь, пожалуйста. Лена пока не нашлась. Вас мы позвали вот почему. Сегодня в Щучьем овраге обнаружен труп девочки. Ну, не волнуйтесь, не волнуйтесь… Может, это и не Лена вовсе. Очень просим поехать с нами…