Николай Сизов – Зачем мне этот миллион? (страница 39)
— Какая же ты стала…
— Какая? Все такая же.
— Ну не скажи. Красивее, взрослее, солиднее.
— Все шутите, Анатолий Федорович. А сами совсем забыли приозерцев.
Стрижов почувствовал обиду в ее голосе, поспешил оправдаться:
— Извини меня, Надюша. Забот, хлопот, работы было столько, что голова кругом… Расскажи, как ты живешь? Как ваши дела? Массив-то смотри какой отгрохали. А? Молодцы, ну просто молодцы! И домишки, прямо скажу, ничего. Хорошие дома!
Надя без подъема согласилась:
— Получилось, кажется, неплохо.
— Сергей-то где? Ну, поженились вы?
Надя тихо ответила:
— Нет… Пока нет.
— Почему же?
— Почему? — Надя вымученно, через силу улыбнулась и, словно бросившись в омут, с трудом выговорила: — Вас… все… жду…
Стрижова словно ударило током, у него вдруг перехватило дыхание. Кое-как справившись со своей растерянностью, он хотел отделаться какой-нибудь шуткой, но, увидев ее взгляд, осекся. В глазах Нади стояло такое смятение и такое трепетное ожидание какого-то щадящего ответа, что Стрижов замолк на полуслове. Он, растерянно улыбнувшись, проговорил:
— Смотри, какая ты отчаянная стала, Надюха. Нехорошо так шутить со старыми знакомыми.
Надя глубоко вздохнула:
— Какие уж тут шутки.
Эти слова были сказаны девушкой с такой безысходностью и болью, что Стрижов растерялся окончательно. Теперь он понял все.
Сколько же Наде пришлось передумать, выстрадать, сколько в одиночестве провести длинных бессонных ночей, чтобы в одной фразе выразить всю силу обуревавших ее чувств.
Стрижов постоянно видел доверчиво-восторженное отношение Нади к нему, но давно уже убедил себя, что это лишь проявление трогательной благодарности за участие в ее судьбе. И все же думал о Наде часто и много, думал с тревожащим волнением и нежностью, особенно в последнее время, на Севере. Порой робко прорывалось и самое сокровенное: вот если бы Надя была с ним, рядом… Конечно, думал он при этом, разница в возрасте велика, но вряд ли ее остановило бы это, и, вероятнее всего, его предложение она приняла бы без удивления. Пусть не по велению сердца, не по зову чувств, а в силу своих редких душевных качеств, но приняла бы.
Однако вслед за этими мыслями приходили сомнения, начинала пронзительно тревожить совесть, и Стрижов обрывал свои столь далеко идущие размышления решительно и беспощадно.
Сейчас он был почти в отчаянии. Что ответить Наде? Что сделать, чтобы не оскорбить этот ее предельно искренний, идущий от всего сердца порыв? В какой-то миг подумалось: «А может, зря я мудрствую? Забрать Надюшку и вдвоем в Зеленогорск». Но тут же возникла другая мысль: «А что потом? Мучиться от сознания нечестного поступка, постоянно упрекать себя за то, что исковеркал ее жизнь, обманул дружеское доверие Сергея? Слишком большую плату ты хочешь, Стрижов, за когда-то сделанное и не столь уж обременительное для тебя добро». Эти сомнения не были новыми для Стрижова, они всегда охлаждали его мятущиеся мысли, отрезвили его и сейчас. Он мягко, но нарочито бодро проговорил:
— Поздно, Надя, мне думать об этом, поздно… — И опять, улыбнувшись, добавил: — Это жалость ко мне в тебе говорит, от доброты сердца…
— Жалость? Да при чем тут жалость? — удивленно и нервно воскликнула Надя. Она досадливо кусала губы, еле сдерживая себя, чтобы не заплакать.
Молчал и Стрижов. Тогда Надя с болью и гневом, глядя прямо в глаза Анатолию, бросила:
— Какой же вы… черствый, какой бесчувственный, оказывается. Эх, Анатолий Федорович… — Хотела еще что-то сказать, но махнула рукой и, опустив голову, каким-то механическим шагом отошла от Стрижова в глубь зала, скрылась в толпе гостей.
Стрижов стоял, уязвленный ее обидными словами, удрученный гневом и разочарованием, явственно прозвучавшими в них. Он решил подойти к Наде, вновь попытаться объясниться, как-то сгладить впечатление от тяжелого разговора, но Нади уже не было в зале. Он подошел к Сергею Коваленко. Тот вместе с Чугуновым и Шиманским вол какой-то горячий спор с группой польских гостей. Стрижов отозвал его в сторону.
— Нам поговорить надо, Сергей. — Однако этому разговору не суждено было состояться. Ромашко был в ударе, видимо, пара рюмок коньяка сняла с него путы робости, и он агрессивно стал тащить Стрижова за собой.
— Анатолий Федорович, не сопротивляйтесь и не спорьте. Там сам Пчелин ждет.
От стола, где группировались наиболее именитые гости и куда Ромашко вел Стрижова, послышался усиленный микрофоном голос Пчелина:
— Об авторах приозерской застройки уже говорили. Теперь я хочу предложить тост за человека, который хотя и не входит в число авторов, тем не менее имеет прямое и непосредственное отношение к застройке Левобережья. Есть люди больших и настоящих принципов, люди упрямые и смелые, для которых их гражданский долг — превыше всего… Именно к таким людям относится инженер Стрижов.
Раздались голоса, возгласы, вопросы:
— Стрижов? Кто такой Стрижов? Один из авторов Зеленогорска?! О! Говорят, это колоссально.
Дождавшись, когда шум несколько поутих, Пчелин продолжал:
— Он не только один из авторов Зеленогорского комплекса, но и основной виновник того, что вы, дорогие гости, видите здесь. Вы признали застройку удачной. Так вот, именно Стрижов боролся, настаивал, воевал за то, чтобы она стала только такой. Предлагаю тост за человека с большим горячим сердцем — за Анатолия Федоровича Стрижова…
Аплодисменты, шум голосов. Десятка полтора гостей окружили Стрижова плотным кольцом, забросали вопросами.
— Расскажите о вашем зеленогорском чуде. Или это секрет?
— Почему секрет? Никакого секрета. Что вас, собственно, интересует?
Лишь через добрых полчаса Стрижову удалось выбраться из этого шумного плена, и он, обтираясь платком, в сопровождении Ромашко вышел в соседнюю комнату. Стрижов смущенно и укоризненно ворчал:
— И в жар, и в краску вогнал меня Пчелин. Надо же наговорить такое!
Дмитрий Иванович в приподнято-торжественном тоне изрек:
— Я готов подписаться под каждым словом академика. Если бы не вы, Анатолий Федорович…
— Ну, хватит, хватит. Тебе-то я не дам разойтись! Героя из меня делать не надо. А вот тебя поздравить я рад! Очень рад!
— Старались, Анатолий, старались. Хотя и не Руанский собор, но все же…
Стрижов улыбнулся.
— Запомнил притчу?
— А как же?
После минутного молчания Стрижов задумчиво проговорил:
— Чудесная все-таки стезя у архитекторов — дарить людям радость. Но и ответственная.
Ромашко тоже проникся его настроением.
— Да, пожалуй. Ведь мы создаем ту среду, атмосферу, в которой будут жить люди двадцать первого века. Есть о чем задуматься.
— Вот именно. Они куда лучше будут знать живопись, музыку, скульптуру и будут судить о нас строго. Вообще эстетическое воздействие архитектуры неизмеримо возрастет, и я думаю, она будет находиться под строгим контролем общества… Да, да. Плохие проекты запретят даже показывать. Под страхом смертной казни.
Вошедший в комнату Пчелин зашумел:
— Вот стрекулисты! На минуту их упустил из вида, и уже удрали. Ну, о чем тут сплетничали?
— Философствуем, Михаил Васильевич.
— Может, введете и меня в свои хрустальные дворцы?
— Анатолий Федорович считает, что в будущем за плохие проекты станут казнить. Невольно задумаешься.
— Однако мрачновато вы шутите, Стрижов. — И, показав на окно, добавил: — Думаю, не будут в претензии за этот массив ни современники, ни потомки.
— Не будут, нет оснований. Шел я сюда по улицам и радовался. Хорошо сработали, хорошо. Теперь надо о второй очереди думать. Как, Дмитрий Иванович?
Пчелин ухмыльнулся:
— Ого! Не только думают, а уже в атаку идут. Боюсь, что успех вскружил им голову. Не массив затевают, а сады Семирамиды.
Ромашко поспешил внести ясность:
— Да нет же, Михаил Васильевич, вполне скромные и реальные замыслы. Только, конечно, с учетом требований времени. Ну вот, например…
Пчелин, однако, остановил его:
— Известный американский архитектор Райт как-то сказал правильно: «Род человеческий строил наиболее замечательно, когда ограничения в средствах были неизбежны, когда требовались наибольшие усилия воображения».