Николай Сизов – Трудные годы (страница 86)

Именно в таком стиле он вел сегодня и разговор с Кургановым:

— Меня, дорогой мой, интересуют вопросы, связанные с нынешним состоянием села. Есть необходимость сделать некоторый анализ, поведать о нашей деревне читателям. Не все же заниматься международными проблемами, надо и внутреннюю жизнь копнуть. Глубинно, так сказать, в ней разобраться. Надеюсь, не откажетесь просветить отставшего от обыденных дел литератора?

Курганов молчал. Его раздражала эта самовлюбленная журналистская знаменитость, вызывала протест развязная манера разговора.

— Видите ли, товарищ Звонов. Если эти вопросы интересуют вас всерьез, то их надо и изучать всерьез, а не за ресторанным столом. Приезжайте, посмотрите. Знатных земляков мы всегда рады видеть.

В последней фразе была немалая доля сарказма, но Звонов этого не заметил. И продолжал:

— Всерьез, всерьез интересует. И даже очень. У меня, знаете ли, девиз: в любом деле копать глубоко и досконально. Иначе — не беремся. Так что и поедем куда надо, и разберемся как следует… — Он, прервав фразу, энергично замахал рукой, приглашая к столу двух вошедших в зал посетителей.

Курганов взглянул в их сторону и иронически усмехнулся по своему адресу:

— Ну и компания к тебе собирается, Курганов.

К столу подходили Удачин и с ним Пухов, тоже когда-то работавший в Приозерске на торговых делах.

Звонов шумно поздоровался с ними и представил:

— А это товарищ Курганов. Вы, как мне помнится, с ним знакомы. Повезло мне. Я собирался в Приозерск, а тут такая встреча.

— С Кургановым мы действительно знаем друг друга. И давно, между прочим, — проговорил Пухов, плюхаясь на стул.

— Встречались, — скупо подтвердил Удачин.

— Ну вот и организуем сегодня встречу старых знакомых как бы за «круглым столом». Это все-таки здорово, что я встретил тебя, Курганов, — балагурил Звонов. — Но о делах чуть позже, сейчас же я есть хочу, как волк.

Курганов не спеша занимался жареным цыпленком, не вступая в разговор. И если Звонов и Пухов не видели в создавшейся ситуации никакой неловкости, то Удачин был иного мнения. Обращаясь к Звонову, он недовольно проговорил:

— Ты что, Олег, другого стола не нашел? Зачем человеку аппетит портить?

— А кому же мы его портим? Не понимаю. По-моему, наоборот, все очень хорошо получилось.

Курганов мельком глянул на Удачина:

— Мне никто не мешает. Если же мешаю я, то потерпите четверть часа. Мой ужин не будет длительным.

— Нет, нет, — энергично запротестовал Звонов, — так просто вы от меня не отделаетесь. — И, обращаясь к Удачину и Пухову, продолжал: — Задание имею, — он поднял вверх указательный палец, — особое. Соображаю, в какие края податься, кого прославить, а кого и высечь, на суд общественности, так сказать, вытащить. Начнем с Ветлужщины, а потом и другие места посетим. Потому и докучаю товарищу Курганову. Хочу обогатиться информацией от представителя глубинки.

Удачин, ни на кого не глядя, заметил:

— Ну что же, тебе действительно повезло. Курганов — источник информации, что называется, от сохи. Так сказать, собственным горбом колхозные дела поднимает. — И повернулся к Курганову. — Помнится, вы всегда ратовали за конкретное руководство. Теперь-то у вас наверняка есть все возможности для осуществления этих принципов?

Последнее слово он намеренно выделил, подчеркивая недружелюбность вопроса. Его поддержал Пухов. Вытянув под столом толстые ноги, удобно развалясь в кресле, проговорил:

— Да, дороговато многим обошлись эти кургановские принципы. Попортил ты, Курганов, кровушки людям. А кое-кому и жизненную стезю поломал. Мне, например. Целых три года оттрубил я в краях отдаленных. А за что? По наветам. Не захотел ты тогда заступиться, доброе слово сказать. И из партии меня ты выключил.

Курганов молчал, помешивая ложечкой кофе. Он думал, как ему поступить. Говорить, спорить с этими людьми ему не хотелось. Объяснять? А что, собственно, объяснять? Но уйти, не закончив ужина, он не хотел тоже. С какой стати? Агрессивность троицы его затронула мало.

— В вашем деле, Пухов, помочь вам мы не могли. Дело решал суд. Ну, а с партийностью, сами знаете. Устав есть Устав.

— Да, да, конечно. Но могу вам сообщить, товарищ бывший секретарь райкома, что я опять в партии. Восстановленный, честь по чести. Ясно вам?

— Что же, рад за вас. Видимо, вы заработали это право.

— Да уж рады или нет, а против факта, как говорится, не попрешь. Нет, Курганов, в людях ты разбираешься хреново, хуже, чем баран в музыке. Разбрасываться руководящими кадрами, да еще с таким опытом, нельзя. Нельзя, Курганов.

— Ошибки могут быть у каждого. Были они и у меня. Но не с вами, Пухов.

— Товарищ Курганов умел вершить судьбы людей, опираясь, так сказать, на массы, на коллективное мнение. — Удачин проговорил это с плохо скрытой неприязнью. Виктор Викторович Удачин никогда и никому не прощал обид. Не простил он их и Курганову, хотя в глубине сознания у него и появлялись порой мысли, более трезво оценивающие роль Михаила Сергеевича в его, удачинской судьбе.

Курганов пытливо посмотрел на него и спокойно спросил:

— Вы тоже хотите упрекнуть меня за свои беды?

— А что, вы к ним непричастны?

— Винить в своих неудачах и ошибках только других — удел людей ограниченных. Я вас знавал другим.

— Ну, в моей судьбе от вас тоже зависело многое, если не все.

— Вы имеете в виду тот, давний пленум Приозерского райкома?

— Хотя бы и его. Вы могли бы вмешаться. Не захотели.

— Вы, видимо, забыли. Виктор Викторович, как было дело. Стоял вопрос о моем освобождении. И поставили его вы. О вас же я вообще ничего не собирался решать. Освободил вас сам пленум. — Курганов, помолчав немного, добавил: — Думаю, вечер воспоминаний можно закончить. Не место и не время обсуждать здесь партийные дела, хотя они и касаются прошлого.

Звонов внимательно вслушивался в пикировку своих приятелей с Кургановым. Он из Приозерска уехал несколько раньше событий, разразившихся над Пуховым, а вслед за ним и над Удачиным, и многого из разговора не понимал.

— Виктор, — попросил он Удачина, — объясни мне суть вашей хоть и прошлой, но, как видно, довольно острой конфликтной ситуэйшен? А то я не знаю, к какой баррикаде прислониться.

«Когда же они закадычными-то друзьями стали? — подумал Курганов. — Помнится, Виктор Викторович предавал анафеме всех, кто даже был просто знаком с Олегом Звоновым».

Действительно, Удачин никогда не принимал Звонова всерьез и, уж во всяком случае, не числил его в своих друзьях. Но года два или три назад, встретив его в Москве на улице Горького, облобызал троекратно, затащил в какое-то кафе, и просидели они там целый вечер. Ведь это был уже не тот, а другой Звонов. Вспомнить было что, поговорить тоже нашлось о чем. Ведь у обоих с Приозерском были связаны волнующие и далеко не радостные воспоминания. Эта встреча и положила начало их дружбе.

Удачин слышал вопрос Звонова, но с ответом не спешил. Потом нехотя, не отрываясь от закуски, проговорил:

— Как-нибудь в другой раз. А то видишь, Михаил Сергеевич спешит. Да и вообще, как вы слышали, он считает вечер воспоминаний законченным.

— А почему, собственно? — взвился Пухов. — Что вам не нравится, товарищ Курганов? Может, считаете, что неуважительно говорим с вами? А за что я вас уважать должен? За что? Не имею для этого оснований. Кто вы, собственно, есть? Партийный секретарь колхозно-совхозного, или нет, совхозно-колхозного управления. Не велика птица.

Произнеся эту тираду, Пухов орлом посмотрел на своих приятелей. Вот, мол, как его прикладываю. Удачин усмехнулся:

— Не привыкли, Михаил Сергеевич, к такому обращению.

Курганов мельком окинул взглядом своих собеседников и скупо улыбнулся:

— Да, если говорить откровенно, не привык. Но и не удивляюсь. Тупо ковано не наточишь, глупо рождено не научишь.

Пословица, конечно же, относилась к Пухову. Он, однако, не понял этого и, прожевывая что-то, проговорил, не глядя на Курганова:

— Пообломали вам крылышки-то. Пообломали. Но учтите, жертвы культа личности не забыли своих кровных обид. Они жаждут справедливости.

— Вы что же, и себя причисляете к этим жертвам? — подняв на него удивленный взгляд, спросил Курганов.

— А как же? Пострадал. Невинно пострадал.

— Статья сто пятьдесят шестая Уголовного кодекса, — чуть усмехнувшись, уточнил Удачин. — Так, кажется, Пух Пухыч, не ошибаюсь?

— Ну и что же? Они, такие вот Кургановы, по-разному действовали, чтобы вывести из строя настоящих бойцов.

— Ты, боец, закусывай активнее, — придвигая тарелки к Пухову, проворчал Удачин. — А то быстро с рельс сойдешь.

Звонов его поддержал. Он видел, что его компания поговорить с Кургановым ему не даст.

— И верно, Пухыч. Ты больше на закусь налегай. Все мы так или иначе жертвы этого самого культа. Ты думаешь, мне было легко? Тоже ведь без оркестра покинул Приозерье.

Курганов хорошо помнил историю Звонова и помнил, как бюро райкома тогда решительно встало на его защиту. Впоследствии же на личность Морковина-Звонова никто, кажется, не посягал. Предлагали ту же работу. Захотел обосноваться в области — дали добро. Чего же он хнычет? Зачем же и этому нужна тога жертвы культа личности? Курганов сухо заметил:

— Между прочим, с вами тогда очень быстро все разъяснилось. И вы, помнится, приходили благодарить… Виктор Викторович был при этом, должен помнить.