Николай Сизов – Трудные годы (страница 76)
— Я просил о приеме, Иосиф Виссарионович.
— Знаю. Знаю. Но разницы не вижу. Раз первый секретарь обкома так настаивает на встрече, значит, дела у него неотложные, важнейшие. Так? Видимо, так. Слушаю вас.
— Я бы не решился беспокоить вас, Иосиф Виссарионович, если бы не крайние обстоятельства. — Заградин замолчал на секунду-другую и, с трудом проглотив вдруг подступивший к горлу комок, продолжал: — На селе у нас плохо, Иосиф Виссарионович…
Боясь, что его перебьют, заговорил быстро, торопливо, но уверенно и четко. Он говорил о низких урожаях зерна, картофеля, овощей, крайне резком сокращении поголовья скота, о запущенных, разоренных колхозах, из которых уходят люди… Говорил о том, как мало производится удобрений, сельскохозяйственных машин, об устаревшей системе цен на сельхозпродукцию, плохом снабжении деревни жизненно необходимым…
Сталин молча слушал, потом молча встал из-за стола и пошел открывать форточку, хотя в зале было умеренно тепло, духоты не чувствовалось. Когда он шел к окну, можно было заметить его сутулую, сгорбленную спину, седой стариковский затылок, сморщенную кожу шеи над воротником наглухо застегнутой куртки. Заградина больно кольнула острая, неуходящая жалость.
Широкая форточка, освобожденная от запорной пружины, плавно открылась. Свет люстр упал на грани ее толстого зеркального стекла, сверкнув рубиновой вспышкой. В зал ворвался ветер, зашелестел бумагами, что лежали на небольшом кабинетном рояле, стал теребить короткие, доходившие лишь до подоконников шторы на окнах.
Сталин вернулся на свое место, сидел молча, задумавшись. Заградин хотел продолжать, но хозяин заговорил сам:
— Мне сообщили о вашем выступлении на Совмине. Многое из того, что вы хотите рассказать, я знаю. Говорите короче.
Теперь Павел Васильевич говорил не так спокойно и твердо, без столь необходимой уверенности. Сталин смотрел на него, чуть прикрыв глаза правой рукой. Порой он как бы задумывался, будто сравнивая слова Заградина с какими-то другими словами и мыслями… Так, по крайней мере, показалось Павлу Васильевичу.
…Берия, Лаврентий Берия сумел рассказать Сталину о споре на Совете Министров раньше всех. Ужиная вчера в Волынском, он поднимал эту тему не раз. В конце беседы вернулся к ней вновь.
— Выступление Заградина, Иосиф Виссарионович, меня очень обеспокоило.
Они сидели вдвоем за огромным столом — Сталин сбоку, Берия во главе стола. Он любил именно это место. Сталин никогда не садился на него, остальные — никто не решались.
Сталин налил в граненую высокую рюмку водку пополам с красным вином. Берия тут же наполнил свою.
— Скажи, Лаврентий, почему многие из наших глаза прячут? А? Ведь глаза — зеркало души. Верно? Истина старая как мир. Раз глаза у человека бегают, значит, наверняка он что-то нашкодил. А? То ли в мыслях, то ли в делах. Как думаешь?
— Замечательно сказано, — хрипловато рассмеялся Берия. — Вы, как всегда, в точку, Коба. Человеку с чистой совестью прятаться нет смысла. — Произнеся это, он уставился на Сталина своими выпуклыми, желтоватыми глазами, как бы приглашая его проверить правдивость только что сказанных слов.
— Так что ты хотел сказать о Заградине?
— Мысли у него такие… я бы сказал, не наши мысли… В совхозах, по его мнению, плохо, в МТС плохо, а в колхозах еще хуже. Он, видите ли, считает, что у нас ошибочный, неверный учет. Наша система подсчета урожайности, по его мнению, фикция. В общем, если верить Заградину, на селе у нас вообще черт-те что творится. Колхозники перебиваются с хлеба на воду и чуть ли не толпами уходят в город. Я ему говорю: «Ты что же, считаешь, что вся гигантская работа, которую провели в деревне партия, товарищ Сталин, — это что, шутки?» Ну, в общем, перерожденец… А разные новации с укрупнением колхозов, сселением деревень? Ведь это не что иное, как подмена линии ЦК, ваших указаний… Тут дело не без чьих-то советов, — со значением добавил Берия и замолчал, видимо ожидая расспросов. Но Сталин молчал, и он заговорил вновь:
— Самое главное здесь то, что причины всех этих пируэтов у Заградина не случайны. Нет, не случайны. Все это, конечно, гораздо глубже. Надо поподробнее разобраться с этим новоявленным аграрником. Есть у нас кое-какие зацепки и материалы. Предположения и сигналы были и раньше… Область засорена, и довольно основательно.
— Зацепки, предположения, сигналы, — раздраженно заметил Сталин. — Факты, факты давайте, а не гаданья на кофейной гуще. Какие же вы, к черту, чекисты, если зацепки имеете, а фактов добыть не можете?
— Замечание правильное, Иосиф Виссарионович, абсолютно правильное. Мы сделаем все. Все сделаем…
Берия хотел говорить еще о чем-то, но, увидев рассеянный взгляд Сталина, воздержался. Тот молчал долго, видимо обдумывая что-то. Затем, подняв рюмку, проговорил:
— Выпьем за чекистов. Будем надеяться, что они стоят этого.
Берия поспешно поднял рюмку. Сталин с хмурой усмешкой посоветовал:
— Наливай фужер. Тебе за чекистов разве такой рюмкой надо пить?
Берия с готовностью ответил:
— Согласен, Иосиф Виссарионович, согласен. — И, торопливо наполнив водкой высокий хрустальный бокал, добавил: — За такой тост готов выпить хоть два бокала сразу.
Выпив, долго молчали. Потом Сталин встал, прошелся мимо Берия, мимо пустых, тесно прижавшихся к столу стульев и вновь вернулся к своему месту. И, словно диктуя кому-то, разрубая правой рукой воздух в такт своим словам, проговорил:
— Следствия без причин не бывает… Это во-первых. Психология крестьянина — сложнейшая область человеческой натуры, ларец за семью замками. Это во-вторых. Заградин — хочет он этого или не хочет — выразитель этой мужицкой, крестьянской психологии. Это, следовательно, в-третьих… Вообще-то на него это похоже. Знаю я его не близко, но этакое мудрствование заметил давно… Отсюда у него и панибратское отношение к мужику. А для доброты время еще не приспело. Нет. Не приспело. На мужика чем больше жмешь, тем больше выжмешь. Этому учит история, этому учит опыт.
Он отошел к передней овальной стене зала и, раздвинув шторы, долго стоял, вглядываясь сквозь толстые стекла в сумрачную глушь ночи. Затем хрипловатым голосом проговорил:
— Ну что ж, разберемся. Хочу поговорить с ним. Все таки интересно, что за прожекты у этого реформатора. Может, что и толковое предложит? А?
— Сомневаюсь, глубоко сомневаюсь, товарищ Сталин. Не советую тратить время.
Сталин нахмурился. Он не любил советов.
— Заградин уже вызван в Москву.
…Павел Васильевич, разумеется, не знал об этом разговоре, но, беседуя сейчас со Сталиным, чувствовал, что его слова не проникают в душу собеседника, наталкиваясь на какую-то глухую стену настороженности. Сталин не прерывал Заградина, но слушал как-то рассеянно и все чертил и чертил толстым синим карандашом замысловатые линии на белой плотной бумаге большого открытого блокнота.
Заградин говорил то, что говорил на Совете Министров, адресуясь к Маленкову, Молотову, Берия, Кагановичу и другим членам Президиума, но говорил сейчас более горячо, взволнованно, с нескрываемой душевной болью, с неподдельной тревогой, звучавшей в каждом слове. Через некоторое время Сталин остановил его:
— Одну минутку.
Павел Васильевич замолчал. Было слышно, как монотонно стучат большие часы на камине, а на улице ветер кидает снежную россыпь в глухие дощатые барьеры, которыми были обнесены веранды дачи.
Сталин долго прищурясь смотрел в даль комнаты. Потом встал, не торопясь подошел к ореховой полке, что тянулась по всей стене, взял вырезанные из «Огонька» цветные иллюстрации, не спеша, тщательно стал рассматривать их, поворачивая к свету, далеко отставляя от глаз. Затем достал из-под журналов молоток, гвозди и стал прибивать иллюстрации к стене. Заградин молча наблюдал за его работой. Возвратясь на свое место, Сталин проговорил, чуть ухмыляясь:
— Значит, запустили вы им ежа в штаны. А, Заградин?
— Не понимаю, товарищ Сталин.
— Ну я имею в виду ваше выступление на Совете Министров.
— Я ничего такого особенного там не сказал, товарищ Сталин.
— Не знаю уж чем, но кое-кого вы напугали.
— Да мне и говорить-то, в сущности, не пришлось. Я слово, а мне пяток вопросов навстречу.
— Ну, ну, не скромничайте. Говорят, вы такие вопросы привезли из своего Ветлужска, что некоторые наши деятели никак в себя от них не придут.
Заградин пожал плечами.
Сталин поднял голову и пристально посмотрел на него.
— Скажите, Заградин, вы один у нас такой Фома-неверующий, такой пессимист или еще есть?
— Я не пессимист, товарищ Сталин. Наоборот.
— Логика вещей сильнее логики человеческих намерений. Это вам следовало бы помнить, Заградин. Иначе далеко, очень далеко забредете.
— Я хотел, чтобы Центральный Комитет знал все.
Сталин хмуро взглянул на него, но ничего не сказал и долго молчал, уйдя в свои мысли, затем, поеживаясь, проговорил:
— Что-то прохладно здесь, пойдемте-ка в кабинет. Там и закончим наш разговор.
Не дожидаясь ответа Заградина, Сталин пошел через зал к дверям своего кабинета. Павел Васильевич шел сзади. Он вновь, как и в самом начале беседы, почувствовал колющую боль и жалость при виде сгорбленной спины, сутулых плеч и седого стариковского затылка Сталина.
В кабинете горела большая настольная лампа с матовым абажуром. Ароматно пахло табаком, сизые волны дыма причудливыми бесформенными фигурами плавали под высоким дубовым потолком. Сталин то садился, то вставал со своего кресла и ходил, ходил по толстому мягкому ковру. Сам он почти не говорил, а Заградина слушал по-прежнему: то рассеянно, то настороженно, то с обостренно-нервозным вниманием.