Николай Сизов – Трудные годы (страница 69)

— Не чужие, это верно, — с мрачным вздохом согласился Корягин. — Только и родня не ахти какая. Зять называешься, рюмкой водки тестя угостить не удосужился.

Василий покраснел, досадливо прикусил губу.

— Ничего, Степан Кириллович, как говорится, стерпится — слюбится. А с рюмкой — тоже дело поправимое, — он подошел к шкафу с посудой, вынул оттуда поллитровку.

— Угостить тестя — не проблема. Хотя хозяйка наша это дело дюже не одобряет, ну, да ладно. Раз попал я под критику — нарушу запрет. Зинок, прошу не делать страшных глаз. Мы по махонькой.

— Да я к слову, — невнятно стал было объяснять Корягин. — Могу купить и сам, пока трудоспособный.

— Ну что вы такое говорите, папа, — с досадой проговорила Зина. — Что, Васе жалко, что ли… Просто не люблю я это, вот и все.

— Ну, любить ты ее можешь не любить, а выпить с нами должна.

— Нет, нет, мне нельзя.

— Нельзя? Это почему же?

— Нельзя ей, нельзя, — вдруг покраснев и смутившись, ответил за нее Василий и стал заботливо прикрывать шалью Зинины плечи. — Ну… сами понимаете.

— Ах вот оно что. Значит, дедом скоро буду? Поздравляю.

Проговорив это, Степан Кириллович замолчал. Удивительное дело — большая новость, что стала ему сейчас известна, нисколько его не обрадовала. Даже, наоборот, вызвала мрачные мысли. «Вот и дедом скоро буду, старик уже, а жизнь пока все вкось идет… И все из-за таких вот». Он исподлобья посмотрел на Василия. И хоть тот смотрел на тестя дружелюбно — по молодости долго обид не помня, — Степан Кириллович поймал себя на мысли, что так же не любит этого человека, как и раньше. После долгого молчания он спросил Василия:

— Ну, а как в укрупненном-то колхозе поживаете?

— Да ведь вы, Степан Кириллович, видели все. Все наши закоулки обходили, все высмотрели. Что же спрашиваете?

— Ну, высматривать не высматривал, но кое-что видел. Неважнецки хозяйничаете.

— Да? В чем же? — с готовностью наклонился к тестю Крылов.

Но Корягин, не ответив на вопрос, перевел разговор на районные дела.

— Говорят, нынешнее районное начальство до ручки дохозяйничалось.

— Вы о чем это? Что-то не пойму.

— Ну, как же? Курганов-то ваш засыпался. Наломал таких дров, что не только область, а центральные власти никак не разберутся.

— Вы имеете в виду сселение деревень?

— И сселение, и укрупнение, и все такое прочее. По головке не погладят, будьте уверены.

Зина, молча слушавшая разговор, проговорила:

— Приезжали и к нам. Тоже все выспрашивали, что, да как, да почему.

— Ну, а как же? Прославились на всю область и даже дальше, — осклабился в довольной усмешке Степан Кириллович.

— Не знаю, чего вы так радуетесь, Степан Кириллович. Думаю, что попросту не разобрались в ситуации. Если, например, говорить об укрупнении колхозов — то дело это разумное, и все видят, что, кроме пользы, ничего другого мы от него не имеем.

— Ну, а сселение? Тоже одобряешь?

— Мы прикидывали и так и этак. Если Алешино, Соленково да Вяхирево свести в один поселок — гораздо сподручнее будет.

— Сподручнее… Скажешь тоже. Фантазеры вы вместе со своим Кургановым, фантазеры. Не настоящие вы люди, не от земли, не понимаете, что такое деревня.

— Да уж конечно. Только, где я родился и рос, вы вроде должны бы знать.

— Рос-то здесь, а толку что — ни черта в нашем деле не смыслишь, раз в одну дуду с Кургановым дудишь.

— А что, может, мне сподручнее бы в вашу да удачинскую дуду наигрывать?

— Ну, где там. Как это говорится — в чьей телеге едешь, того и песню поешь. Председателем-то тебя Курганов сделал.

— Председателем меня колхозники избрали. А что касается Михаила Сергеевича, то что ж вам сказать — ладошкой солнца не закрыть. Вот так-то, Степан Кириллович.

— Вишь любовь какая. Смотри, как бы каяться не пришлось.

— А вы меня не пугайте.

— Да я не пугаю, а предупреждаю.

— Вы, папа, зря о Курганове так. Его у нас очень уважают, — вставила свое замечание Зина.

Степан Кириллович помолчал и, сдерживая досаду, махнул рукой:

— Не тому богу молитесь. Хватитесь, да поздненько будет. Ну, да ладно. Каждый с ума по-своему сходит. — И, обращаясь к Василию, проговорил:

— У меня к тебе небольшая просьба. Как к председателю.

— Какая? Пожалуйста.

— Пухов мне в Шарью писал. Хлопочет он по своему делу. Нужна ему справка, что за живность, которую в колхозе брал, он полностью в расчете. Платить он действительно платил, это в бухгалтерии известно. Так что дай для него такую бумаженцию.

— Дело это не простое, Степан Кириллович.

— Под суд идет человек. Помочь надо.

— Под суд он идет правильно. Давно пора. А насчет справки посоветуюсь с правлением, но, думаю, не дадут.

— Это почему же?

— Все дела у нас проверены следователем, какие материалы нужны были — все взяли.

— Ох, и заковыристый ты человек, Василий.

— Степан Кириллович, поверьте, нельзя этого делать.

Корягин встал со скамейки, отошел к печке, закурил и долго жадно затягивался папиросой, стараясь унять гнев и волнение. Василий тоже сидел насупившись, глядя в стол. Зина попробовала смягчить возникшую размолвку.

— Ну, что вы сразу в ссору ударились? Обсудите все по-людски, объясните друг другу. Неужто нельзя обойтись без ругани?

— Если уж на то пошло, — не слушая Зину, горячо заговорил Корягин, — то такая справка и мне нужна. Ты понимаешь, Крылов? Мне. Лично. Я тоже буду поднимать свое дело. Затем и приехал. И бумагу о том, что колхозу все долги за скот и птицу возмещены, придется выдать. Или тоже откажешь?

Василий вздохнул, потер ладонью лоб.

— Неразрешимую задачу вы ставите мне, Степан Кириллович. Совсем неразрешимую. Ну, посудите сами. Ведь уплачены нам гроши. Тот же Пухов, например, со своими дружками целое стадо гусей увез, да двух бычков, да поросят. А уплатил сколько? Что-то рублей полтораста. На них и одного порося не купишь. И так все наши должники. А вы говорите — ущерб возмещен. Как же можно дать такую бумагу? Нельзя этого сделать, Степан Кириллович, совершенно невозможно.

— Значит, и мне не дашь?

— Бумага бумаге — рознь. Какую требуете — и вам не дам. Права не имею.

Корягин шагнул к столу — Зина стремительно вскочила и встала между отцом и Василием, торопливо уговаривая обоих:

— Ну, как петухи, сойдутся — дым коромыслом.

— Говорил я тебе, что подлюга этот твой Крылов, подлюга самая настоящая, — хрипло выдохнул Степан Кириллович, с ненавистью глядя на зятя.

— Ну, ну, Степан Кириллович, прошу потише, без оскорблений.

— Что потише? Почему потише? Я что, не у себя дома? Это ты под чужой крышей живешь. В моем доме находишься. В моем! Не забывай этого. А то можешь в два счета вылететь отсюда. Очень даже просто.

Василий побледнел. Зина тоже. Слова отца хлестнули ее жестокой болью. Она подошла к Василию ближе, прижалась щекой к его плечу. Василий осторожно отстранил ее от себя и, стараясь не сорваться, удерживая нервную дрожь, холодно, со злостью глядя в глаза Корягину, ответил:

— Видишь ли, Степан Кириллович, в этом доме я не у тебя, а у жены. Но если мы тебе мешаем, то у меня есть и своя крыша. Завтра же и переберемся.

— Знаем, знаем ваши хоромы. Не больно казисты.