Николай Сизов – Трудные годы (страница 68)

— Да я не рвусь. Но сказать пару слов хотелось бы. — У него, кажется, кто-то есть.

— Тогда не пойду.

В это время в кабинет вошел Курганов. У него, видимо, было какое-то дело ко второму секретарю, но, увидев Корягина, он сразу заговорил с ним:

— А, Корягин! Здравствуйте. Как дела? Сборы закончили?

— Почти. Остались мелочи.

Курганов взял стул, сел около стола Удачина и стал расспрашивать Корягина обо всем, что касалось его предстоящей поездки.

Познакомился ли он с бригадирами, и как у людей с одеждой, обувью, инвентарем, инструментом… Расспрашивал, а сам пытливо вглядывался в лицо Корягина, ловил его взгляд, пытался проникнуть в глубину мыслей, понять, с какими думами едет он в лес. Михаилу Сергеевичу очень хотелось, чтобы не подвел их Корягин. По долгому опыту работы с людьми он хорошо знал, что к жизненным событиям, схожим с корягинскими, люди относятся по-разному. Одни никнут, как колос на осеннем ветру, уходят в себя, живут ни шатко ни валко. Они обычно становятся очень дисциплинированными, исполнительными работниками, но безвольными, безынициативными руководителями. Большое, боевое дело им поручать не следует. Другие — переживают случившееся долго и мучительно, глубоко в сердце носят обиду, всех и каждого считают причиной своих бед. Таким поручить что-то большое тоже нельзя. И особенно власть над людьми. В своем ожесточении они обязательно впадут в крайности. И есть третья группа — те, которые переживают свою беду тоже глубоко и долго, но винят в ней прежде всего самих себя. Они не ищут на каждом шагу врагов и недругов, а в работе, в каком-нибудь хлопотливом и беспокойном деле стараются забыть, умерить боль обиды. Увлекаются делом, находят нужный тон взаимоотношений с людьми, с товарищами — и, глядишь, через какое-то время полностью возвращаются в строй. Возвращаются, обогащенные житейским опытом, закаленные. Вот именно о таких и говорят: за битых двух небитых дают…

Курганов, беседуя с Корягиным, все время прикидывал, к какой группе можно будет отнести этого человека. Очень хотелось Михаилу Сергеевичу, чтобы бывший председатель алешинского колхоза оказался лучше, чем можно было предположить. Хотелось, чтобы взялся он за ум, сбросил с себя репьи деляческих замашек и привычек, сошел с темных и извилистых путей-дорог. Ведь как ни говорите, а человек проработал много лет на колхозных делах, в свое время принес немалую пользу. Нет, неистребима была у Курганова вера в людей, в их хорошие качествам задатки.

— Ну а настроение, настроение как? Обида не гложет? На людях свои обиды вымещать не будешь?

Корягин понимал, почему беспокоятся Мякотин и Курганов, понимал причину их сомнений и постарался успокоить секретаря райкома.

— Не беспокойтесь, товарищ Курганов. Конечно, ударили вы меня крепко, наотмашь, но голова на плечах есть, понимаю.

— Ну что ж, Корягин, тогда желаю удачи. Это для вас самая лучшая возможность вернуть себе доброе имя.

Когда Курганов вышел, Удачин, не проронивший за время их беседы ни слова, с ухмылкой сказал:

— Поговорили — что меду напились.

Корягин в тон ему добавил:

— Стелет мягко, а не поспишь. Рукастый, черт. Отыскался где-то на нашу голову.

Когда Степан Кириллович вернулся из Приозерска, Зина за обедом спросила:

— Папа, ты хотел поговорить с Василием. Когда ему можно прийти?

Корягин поперхнулся. Он знал, что этот разговор неизбежно возникнет, ждал его каждый день, и все-таки слова дочери вызвали горечь и досаду.

— А может, потом, ближе к весне, когда приеду из Шарьи?

— Мы решили в это воскресенье расписаться.

— Ну раз вы решили, тогда зачем же мне с ним встречаться? Чтобы лишний раз полюбоваться его неказистой физиономией? Обойдетесь без меня.

Зина, удивленная, долго смотрела на отца, а затем, едва сдерживая гнев и слезы, проговорила:

— Папа, ну сколько можно тебя уговаривать? Ты же меня измучил, совсем измучил. На людях появиться стыдно — все спрашивают: долго, говорят, отец тебя взаперти держать будет? Совестно даже. Ну почему ты нам мешаешь? Почему?

Степан Кириллович поглядел на готовую расплакаться дочь, подошел к ней, погладил по голове.

— Ну ладно, ладно. Чего расшумелась? Успокойся.

Зина порывисто высвободилась из-под его руки. Упрямство отца наполнило гневным протестом все ее существо. Ей казалось, что если она и сегодня, вот сейчас, опять уступит ему, не настоит на своем, то может случиться такое, что будет трудно, а может, и невозможно поправить.

— В воскресенье мы распишемся, папа, так и знай.

Степан Кириллович опять посмотрел на дочь. Глаза — полны слез, щеки пылают румянцем. Ему подумалось: «Тоже характерец. Упрется — не сдвинешь. Наша, корягинская порода».

…Много грустных, тяжелых мыслей вилось в голове у Корягина, пока он ехал до Шарьи. «Да, что ни говори, а жизнь зло пошутила над тобой, Степан Корягин. Зло, ехидно пошутила. Когда-то вон какими делами ворочал, в славе и почете был, на весь район, а сейчас тащишься черт-те куда. Дочь замуж выходит, а ты от свадьбы бежишь. А может, зря я не остался до воскресенья?» Однако Корягин тут же отбросил эту мысль. «Тоже мне свадьба. Какая уж это свадьба. Эх, как бы сыграл я ее годом-двумя раньше! На всю округу, на весь район звон бы шел. Корягин дочь выдает! — говорили бы везде. А сейчас? Соберутся Васькины приятели да дочерины подружки, попляшут свои кадрили да румбы-тумбы, песни поголосят, и все. Нет, пожалуй, даже хорошо, что не остался…»

Лесное дело Корягину было знакомо, бригадиры подобрались толковые, да и технолог — молодой парень из леспромхоза тоже показал себя довольно смышленым. Только работай. Но не лежало ни к чему сердце. Часто на Корягина находила тоска — гнетущая, неизбывная. Тогда он шумел, кричал на людей, сквернословил, злобился. Сначала ребята как бы не замечали этого. Потом стали останавливать. Когда же Корягин распоясался особенно бесшабашно — позвали на общее собрание. Разговор вышел короткий, но крутой.

Степан Кириллович возмущался:

— Я здесь старший, отвечаю за вас. А вы меня обсуждать, прорабатывать? Кому не нравится — скатертью дорога, возвращайтесь.

Ему ответили не резко, но твердо:

— Старший? Да, старший. И мы готовы слушаться. Но, если будешь безобразничать, уезжай лучше от греха, обойдемся без тебя. Отпишем в Приозерск — распустился, мол, Корягин вконец, и негоже ему людьми руководить.

Корягин обвел взглядом ребят. Молодые, безусые лица, а в глазах твердость, уверенная независимость.

Степану Кирилловичу невольно вспомнился Василий Крылов, его упрямый взгляд.

«Такие же, как Васька», — со злостью подумал он, но стал смирнее. Понял, что здесь тоже смогут обойтись без него.

Когда кончился лесозаготовительный сезон и бригады уехали в Приозерск, Корягин остался работать в леспромхозе. Может, и вторую зиму прозимовал бы Корягин в Шарье, только смутило его письмо приятелей — Никодимова и Ключарева.

Писали они ему и раньше. Но это письмо было особое, оно выбило Степана Кирилловича из привычной колеи, взбудоражило, вызвало разные мысли и планы. Приятели писали, что в Приозерске вновь ожидаются такие же события, какие были два года назад. Комиссия за комиссией проверяют колхозные дела, а по поводу укрупнения колхозов и сселения деревень прямо-таки целое следствие учинено. Кажется, предстоят довольно значительные дела…

Новость, сообщенная Никодимовым и Ключаревым, была столь неожиданной и важной, что Корягин не смог уснуть. Раз Курганов со своими затеями горит ярким пламенем — значит, все должно пойти наоборот. Так сказать, шубу наизнанку будут выворачивать. Нет, в такое время не здесь, в лесу, отсиживаться надо, а там, в Приозерске, быть, чтобы о себе напомнить, чтобы легло на чашу весов и его, корягинское, дело, не были забыты и его, корягинские, обиды.

…В Алешине он за эти два или три дня осмотрел все, что можно было осмотреть. Ходил один — и на поля, и на фермы, и в амбары, и на скотные дворы. Ходил молча, не очень вступая в разговоры, скупо и неохотно отвечая на расспросы людей.

Дома он тоже был молчалив, но пристально приглядывался к тому, как живут молодые. И как ни старался Степан Кириллович — не много он нашел того, что тешило бы его душу, что лечило бы его боль.

Хоть и не очень упитан скот, но на ферме порядок. Семена тоже — отсортированы, засыпаны полностью. И снегозадержание идет, и удобрения возят. Односельчане опять же не жалуются, не шумят. С ним, с Корягиным, говорят и здороваются так, будто он и не был у них хозяином столько годов. И без зла, и без радости. Приехал? Ну и хорошо. Всяк к родному углу тянется.

Да, Корягин видел, что Крылов управляется с алешинскими делами. Ну, может, не так шумно, не так ловко, как это делал он, Корягин, но управляется.

Вечером Степан Кириллович объявил Зине:

— Завтра я в Приозерск подамся. Приготовь мне на день, на два кое-чего из еды.

— Хорошо, папа, приготовлю.

Василий, до этого молчавший, включился в разговор:

— Какие планы, какие думки, Степан Кириллович?

Корягин тяжело поднял брови, сумрачно посмотрел на Василия.

— А что это ты моими думками да планами вдруг заинтересовался?

После приезда Корягина они разговаривали мало, оба старались не касаться того, что могло вызвать спор, обостренный разговор, ссору.

— Ну, а как же? Не чужие мы. Да и полагается.