Николай Сизов – Трудные годы (страница 61)

Сказав это, Озеров замолчал. Молчал и Удачин. Он мельком поглядел на Николая и отвел взгляд. Озеров забеспокоился, спросил:

— Вы о чем-то хотели со мной говорить?

Удачин вздохнул.

— Да. И разговор не из приятных. — Виктор Викторович помедлил еще и не спеша открыл ящик стола, вытащил оттуда какую-то бумагу, развернул ее и подал Озерову. — Решение партколлегии.

Озеров побледнел.

Сколько раз он за это время задавал себе один и тот же вопрос: что решат? Сколько раз воспроизводил в памяти в самых мельчайших деталях разговор у Ширяева. И все же ни разу, ни на один миг не допускал мысли, что в доме на Старой площади, около которого он не мог пройти без трепетного волнения, могут поступить с ним как-то несправедливо. Даже разговор Курганова после заседания партколлегии, его попытка подготовить Николая к самому худшему не поколебали уверенности Озерова. Конечно, эти месяцы были тяжкими в его жизни. Но все же по-настоящему перепугался он только сейчас, когда Удачин передал ему сложенный вдвое белый, глянцевитый листок.

Озеров развернул его, молча пробежал текст. Строчки запрыгали перед глазами, какими-то красными линиями свились в клубок, и только одно слово рельефно и выпукло стояло перед глазами: «Исключить».

Он поднялся, хотел пойти. Удачин остановил его.

— Расписаться надо, что ознакомлен. — Потом тем же тоном добавил: — Порядок такой.

Озеров ничего не сказал, кое-как расписался и шатающейся походкой пошел к выходу. Удачин опять его задержал:

— Ты извини, пожалуйста. Партийный билет при тебе?

— А как же. Конечно. — Николай приложил ладонь к карману гимнастерки.

— Вот… сдать его надо. Последняя инстанция решила, сам понимаешь.

Озеров долго глядел на него, с трудом доходя до смысла сказанных Удачиным слов. Поняв же, побелел и, облизнув сухие, запекшиеся губы, с трудом выговорил:

— Нет, Виктор Викторович. Не выйдет. Билет я тебе не отдам. Никому не отдам.

— Мне поручено. Понимать должен.

— Не выйдет. Я до секретарей Центрального Комитета дойду. Самому товарищу Сталину писать буду.

— Писать можешь. А билет сдай.

— Никогда. — И, сказав это, Озеров, не прощаясь с Удачиным, медленно вышел из кабинета.

Все, что он делал потом, делал автоматически, не очень отдавая себе отчет в своих поступках.

Один из работников райзо взялся наконец помочь ему, долго куда-то звонил, кого-то ругал, требовал навести порядок.

На следующий день он возвращался наконец к себе в Березовку. В кузове «газика» лежало три бумажных мешка со столь необходимым им порошком, погромыхивал опрыскиватель.

В правлении его встретили Беда, Нина и еще несколько человек. Когда Озеров вошел, все обернулись и посмотрели на него, как показалось Николаю, испуганно и виновато.

— Ну, Нина Семеновна, осталось что-нибудь от нашей капусты или нет? — спросил он, опускаясь на лавку около стола.

— Пока осталось. Воюем с гусеницами вручную. Но жрет вовсю. А как у вас? Удалась экспедиция?

— Да, химикаты и опрыскиватель в машине. Сегодня начнем опрыскивать или до утра подождем?

— Нет, нет. Ждать и часу нельзя. Люди в звеньях предупреждены — они ждут.

— Тогда поедем.

— А может, тебе бы передохнуть? Что-то ты серый очень, — заметил Макар Фомич.

— Ничего, отдохну потом, — отмахнулся Николай.

…Через час Озеров уже ехал обратно к себе домой. Он увидел, что Уханов и Нина все подготовили, работа пошла сразу же на обоих аппаратах, и его отправили отсыпаться… Николай ехал тихо, задумавшись, механически правя машиной. Перебирая в памяти события вчерашнего и сегодняшнего дня, он вспомнил, что не прочел письмо, которое вчера получил. Остановился на бровке дороги, вскрыл конверт. В нем был продолговатый серый листок. Недоумевая прочел:

«Народный суд Куйбышевского района г. Москвы вызывает вас по делу о разводе с гражданкой Озеровой…»

Николай еще раз внимательно прочел сухие казенные слова.

«Так… Значит, все. Решила рвать… Ну, что ж, одно к одному…»

Николай проговорил это про себя, собирая мысли и волю, силясь не поддаться нахлынувшей вдруг слабости. Превозмогая себя, он включил мотор, тронулся, но руки не держали баранку. Ему сделалось душно, он нажал тормоз, открыл дверцу кабины и вышел. В этот момент острая, режущая боль полоснула сердце, багровое пламя полыхнуло перед глазами, и Николай, глухо вскрикнув, свалился на дорогу, в мягкую серую пыль.

…Его увидели ребятишки, бежавшие на речку.

О несчастье с Николаем Нина узнала через полчаса. В контору бригады торопливо вошел Уханов и растерянно сообщил:

— С председателем плохо.

— С Озеровым? Что с ним? — хрипловато спросила Нина.

— Не знаю. Без сознания на дороге подобрали. Домой увезли.

Нина механически накинула платок на голову, кое-как непослушными пальцами застегнула жакет и торопливо вышла из конторы. Уханов прокричал ей вслед:

— Лошадь, лошадь возьмите, стоит запряженная.

…Все последнее время Нина жила в постоянной борьбе с собой, со своим чувством. Ее глубоко обидела холодная отчужденность Николая, наступившая внезапно и резко после их поездки на сенокос, а его стремление избегать встреч больно ранило ее самолюбие. Она понимала, что Николай делает это из желания побороть свое чувство, справиться с ним, не дать зайти слишком далеко их отношениям. Она тоже избегала встреч, старалась меньше думать о нем. Теперь все эти уловки, все сомнения и обиды показались ей мелкими и ненужными.

С часто бьющимся сердцем Нина переступала порог в избу. Николай лежал с закрытыми глазами, тяжело дыша. Нина долго стояла у двери, вглядываясь в его осунувшееся, посеревшее лицо, прядь бронзово-светлых волос, взлохмаченной челкой спустившихся на лоб. Будто почувствовав, что на него смотрят, больной поднял веки. Какое-то мгновение глаза его смотрели непонимающе, тускло. Потом вдруг потеплели, заискрились.

— Нина, ты?

Сказано это было тихо, но с такой радостью и волнением, что Нина вздрогнула, почувствовала, как горячий клубок подкатывается к горлу. Мучительная нежность наполнила все ее существо. Как бы хотела она сейчас припасть к Николаю, уткнуться в складки ворсистого одеяла, как-то помочь его сухому прерывистому дыханию.

Нина взяла его руку, нащупала пульс, просто и ласково, как умеют говорить только матери да медицинские сестры, сказала:

— Все будет хорошо!..

Макар Фомич, хлопотавший здесь же, сказал:

— Вы, Нина Семеновна, уж похозяйничайте тут, а я пойду в правление, проверю, выехали ли врачи.

Болезнь Озерова опечалила в колхозе всех. Люди уже привыкли, что день их начинается с того, что рано-рано, когда еще только брезжит предутренний рассвет, по улице к правлению торопливо пройдет председатель. В полях, на лугах, в огородах, на ферме тоже стала привычной его высокая худоватая фигура. В немногословной спокойной беседе с ним люди находили помощь и совет. Если он смотрел насупленно, замолкал — значит, что-то сделано было не так. Очень не любили березовцы мрачного вида Озерова. Куда веселее было на душе, когда он, мурлыкая себе под нос какой-то одному ему известный мотив, говорил:

— Так, так. Хорошо. Вот это хорошо…

Теперь все березовцы ложились и вставали с одним вопросом: «Как с председателем?»

Глава 35

ПИСЬМО ОСТАЛОСЬ БЕЗ ОТВЕТА

Не одни березовцы тревожились об Озерове. Курганов, узнав о его болезни, не на шутку расстроился. Он долго выспрашивал Макара Фомича, кто был из врачей, чем нужно помочь. А через несколько дней сам собрался в Березовку.

В правлении он застал Беду. Макар Фомич настойчиво дозванивался до райзо, но это ему никак не удавалось. Поздоровавшись, Курганов спросил:

— Ну как Озеров?

— Не очень важно, Михаил Сергеевич. Болезнь серьезная. Да и моральное состояние плохое.

— А в чем дело?

— Дома у него неладно.

— Значит, с Москвой его вторая половина так и не рассталась? Бывают же люди, черт побери. А ведь в его положении душевное спокойствие — лучшее лекарство. Пойдем к нему.

Озеров встретил Курганова такой радостной улыбкой, что Михаил Сергеевич мысленно упрекнул себя за то, что не выбрался сюда раньше. Он взял руку Николая в свои большие горячие руки и долго, долго держал ее, слушая, как тот, борясь с волнением, рассказывал о своем самочувствии, о врачах, о том, что старая ведьма его не согнет… Михаил Сергеевич внимательно слушал, согласно кивал головой, а потом сам рассказал, что делается в районе, в области.

— В общем, дела идут так, что болеть ты можешь абсолютно спокойно… И вообще все наладится. Надо только набраться терпенья. Помнишь народную мудрость — все приходит для тех, кто умеет ждать.

Курганов больше ничего не сказал, но Озеров его хорошо понял и поблагодарил взглядом.

Макар Фомич и Нина провожали Курганова до машины. Прощаясь, Михаил Сергеевич задумчиво проговорил, обращаясь к обоим: