Николай Сизов – Трудные годы (страница 42)

— Я понял Курганова так, что торговцев надо брать за бока, — озабоченно проговорил прокурор, опять вызывая Удачина на разговор. Виктор Викторович согласился:

— Да, я тоже так понял.

— Ну а как же быть?

— А что ты меня к стенке припираешь? Как быть, что делать? Думайте вы с Пуховым. Головы-то есть.

Никодимов удивленно посмотрел на Удачина и с досадой проговорил:

— Голова-то у меня есть, и что предпринимать я, конечно, знаю. Только… как это говорится? Не пили сук, коль сидишь на оном…

Удачин с некоторым удивлением посмотрел на Никодимова. Такого злого разговора от него он, кажется, не слышал ни разу. Он прекрасно понимал, на что намекает Никодимов, и спросил:

— А что, дела у него, у Пухова-то, каковы? Взысканием не отделается?

— Если затеют документальную ревизию его точек, то двух-трех статей не миновать.

— Малоприятная перспектива.

— Да. Завидовать нечему. Надо что-то предпринимать. А то и сам увязнет и других очернит.

— Ну я лично этого не боюсь.

— Уверяю вас, Виктор Викторович.

— А в чем ты меня хочешь уверить? В кассы я не лазил, за товары и продукты платил собственным рублем, о чем может быть разговор? Надеюсь, и другие делали так же.

— Знаете, Виктор Викторович, молва-то, она вроде сажи, не липнет, а чернит… Нет, Пухова в обиду давать нельзя.

Удачин недовольно проворчал:

— Ну, я кажется, делаю все, что могу.

— Да, конечно. Если бы не ваша помощь, он давно бы испекся. Уж это точно. А вот как сейчас его вытащить?

— Ты прокурор, законник — советуй.

Никодимов пристально посмотрел на Удачина, будто проверяя, искренне ли он говорил эти слова, и не спеша, со значением проговорил:

— Есть одна идея, не знаю, правда, как удастся осуществить, но, кажется, это единственный выход.

— Ты о чем? Что придумал? Говори яснее.

— Надо Пухову временно исчезнуть… Ну уехать, заболеть… последнее даже лучше.

— Как это — заболеть? Болеют ведь не по указанию прокуроров.

— Бывает, что болеют и так…

…Рассмотрения вопроса об Озерове Пухов ждал с лихорадочным нетерпением. Каждый раз, когда в номере гостиницы начинал звонить телефон, он сразу же, не дожидаясь повторного сигнала, снимал трубку. Вплоть до последних дней он и сам готовился к этому бюро, но в самый последний день Удачин сказал ему, что присутствовать на бюро ему, пожалуй, не следует. Говоря по совести, Пухов не жалел об этом, он не без основания боялся заседания. Пришлось бы встречаться с Озеровым, отвечать на вопросы. Да и с Кургановым встречаться Пухов не очень стремился. Он чувствовал, что первый секретарь райкома явно не жалует его своими симпатиями. В Ветлужске в это время «горели» какие-то фонды. Пухов уехал выбивать их и задержался, к заседанию бюро приехать не смог.

Курганов, когда услышал, что Пухова не будет на бюро, сначала возмутился, а потом махнул рукой:

— Ладно, разберемся без него.

…Никодимов позвонил совсем ночью, когда вернулся к себе от Удачина. Его сообщение о том, что Озерова не тронули, повергло Пухова в уныние. Прокурор, почувствовав это, поспешил его успокоить:

— Ты, старик, не куксись, а делай выводы, мотай на ус. Надо не охать и ахать, а дело делать.

— Но что, что делать-то? Ты скажи, посоветуй. Ведь раз так повернулось дело, от комиссий да проверок житья не будет.

— Курганов потребовал провести документальную ревизию всей сети.

— Ну вот. А ты говоришь: не паникуй. Тут и не так еще запаникуешь. Ты ведь знаешь, я для друзей делал все…

— Совет такой — ложись в больницу. Завтра же. Ты болен, понимаешь? Болен.

— А что это даст? Что тут умного? Ревизии да проверки все равно нагрянут, да еще без меня. Ревизорам-то даже легче будет.

— Пусть проверяют, пусть ревизуют. Но раз это будет без тебя, то ты всегда можешь не согласиться, опротестовать. Ты же знаешь, заочно такие дела не решаются. Значит, ждать тебя будут. А время и не такие беды лечит… Вот так, старина. Значит, болеем…

…Пухов в ту же ночь вернулся в Приозерск. И в ту же ночь из Приозерска обратно в Ветлужск ушли полуторка и легковушка, доверху нагруженные тюками, узлами, ящиками. На всякий случай Пух Пухыч решил перебросить к родственникам часть своего имущества. Так кое-что: ковры, сервизы, отрезы… Ну а вещички покомпактнее — новые шелестящие сторублевки, облигации золотого займа — в количествах, лишь ему известных, оставил у себя. Даже жене не доверил. Жизнь — она штука такая. Все может быть, все может случиться.

На следующий день Пухова прямо из кабинета увезли в больницу с острым приступом какой-то серьезной болезни…

Недели через две или три Никодимова вызвал Курганов.

— Что у нас делается по материалам о торговле?

Никодимов стал пространно объяснять:

— Понимаете, товарищ Курганов. Пухов нам все карты спутал. Взял и заболел.

— Да, я слышал это. Что с ним?

— Я не знаю точно, что за болезнь, но говорят, пролежит долго. Даже не знаю, как и быть.

— А что вас затрудняет? Нас с вами должны интересовать не только Пухов, а и его дружки. И даже не столько они сами, сколько порядок в магазинах. Вот почему и шел разговор о проверке торговой сети, о привлечении к этой работе как нашей общественности, так и контрольно-ревизионных работников из области. Поручалось также работников ОБХСС подключить в эти дела. Почему вы никак не стронетесь с места?

— Некоторые важные оперативные мероприятия мы провели.

— Какие это мероприятия? Что вы имеете в виду?

— Ну некоторые первичные действия. Много сделать нельзя, пока Пухов болен — уголовно-процессуальный кодекс…

Курганова взорвало:

— Первичные меры, уголовно-процессуальный кодекс… Слова, слова все это, Никодимов. Вы лучше объясните: почему делу до сих пор не дан законный ход? Почему вы ничего не сделали из того, что предлагалось вам на бюро райкома? Почему тянете с ревизиями? Почему не дали санкции на обыск у Пухова?

— Но я же вам объяснил. Болен он.

— Знаю, и объяснение ваше слышал. Однако столь тяжкая болезнь не помешала ему вывезти две машины вещей.

— Личная собственность у нас неприкосновенна. Я, правда, не знаю, что он там вывез и куда вывез…

— И плохо, что не знаете, об этом я как раз и говорю. И мне не понятно, почему секретарь райкома должен напоминать прокурору о его обязанностях?

— Вы говорите так, будто я сам персонально виноват в чем-то, — обиделся Никодимов.

— Не знаю, не знаю, пока не знаю…

Никодимов вышел из райкома белый как полотно. Он прекрасно понял, что больше тянуть нельзя, опасно. Курганов теперь, конечно, не отступится. А ведь шло все как надо, все было, кажется, и взвешено, и предусмотрено. «Все, да вот оказалось, не все. Но кто же мог предположить, что Курганов будет влезать в такие детали? Казалось бы, какая ему разница, когда мы займемся Пуховым — сейчас или через месяц? Да, теперь оперативно-следственные мероприятия по торговцам надо раскручивать, иначе тебе, прокурор, несдобровать. И так уже что-то есть у него на уме, у Курганова-то…»

Интуиция Никодимову не отказала. Курганов действительно был серьезно озабочен затянувшейся историей с торговцами. Несколько дней назад он был на вечере вопросов и ответов на стекольном заводе. Такие вечера райком стал практиковать недавно, и они довольно быстро снискали себе широкую популярность. Стекольщики вели разговор и о своих делах, и о работе некоторых районных организаций, с которыми им приходилось сталкиваться. Больше всех претензий было к работникам торговли. Спрашивали о том, что делается по пуховскому делу.

Начальник ОБХСС, когда Курганов вызвал его к себе, беспомощно развел руками:

— Дело ведет прокуратура, мы помогаем. Разработан совместный план.

— План-то разработан, да что-то дело не двигается.

Собеседник согласился.

— Да. Застряло малость. Пухов же не теряется. Мы убеждены, что в тех машинах, которые он отправил в Ветлужск накануне своей болезни, безусловно, много есть такого, что представило бы оперативный интерес.

— Вы хотите сказать — нахапанное?

— Именно это я и хотел сказать…