Николай Сизов – Трудные годы (страница 41)
Однажды утром от сараев раздался высокий звенящий гул работающего мотора.
— Вот ведь какие обороты дает, — тревожно проговорил Николай, прислушиваясь и болезненно морщась. Быстро выйдя из правления, направился к машинам.
— Зачем так мучаешь машину? — спросил он молодого парня, сидевшего в кабине и суетливо перебиравшего рычаги управления.
Тракторист мельком посмотрел на председателя и снисходительно ответил:
— Это, товарищ председатель, не по вашей части. Техника, знаете ли, дело сложное.
— А ну-ка пусти.
Тракторист нехотя спрыгнул на землю. Николай сел за руль, включил скорость, отпустил педаль сцепления. Мотор взвыл, но машина стояла на месте, глухо и бессильно вздрагивая. Озеров соскочил с сиденья и полез под машину. Скоро оттуда послышались его отрывистые приказания:
— Ну-ка, дай разводной. Теперь торцевой… Пассатижи… Большую отвертку. Концы.
— Да вы же измажетесь, товарищ Озеров. И холодно притом же, — растерянно говорил тракторист, подавая ключи. Ему уже было не по себе, что председатель колхоза чинит его машину. Засмеют теперь в МТС.
Через полчаса Николай вылез из-под машины весь грязный, с измазанными руками и лицом, но с довольной улыбкой.
— Сцепление, говоришь? Тоже мне знаток. Блокировочный механизм плохо отрегулирован, — сообщил он трактористу и чуть нравоучительно продолжал: — Муфта сцепления должна легко и полностью отключать двигатель от трансмиссии и плавно включаться при трогании с места… Так, кажется, говорится в инструкции по приемке тракторов, в том числе и ДТ-54, из капитального ремонта. А? Или я ошибаюсь?
Тракторист удивленно молчал.
— Кто принимал машину?
— Механик… И я участвовал.
— «И я». Раззява ты, братец. Ну, пробуй.
Парень недоверчиво поднялся в кабину. Через несколько секунд трактор взревел мотором, мощно рванул гусеницами и пошел по площади.
— Ну, как? — спросил Озеров после того как машина, сделав круг, вернулась. — Нормально?
— Полный порядок. А у нас болтали, будто вы, товарищ Озеров, не очень-то… уважаете технику.
— Трактор от телеги отличить не сумею? Так, что ли?
— Вроде того, — засмеялся тракторист.
Николай ушел в правление, на ходу ветошью обтирая руки, а тракториста окружили подошедшие механизаторы, колхозники.
— Ну как? Подучил тебя малость?
— Да, механик он, видно, здорово опытный.
Несмотря на незначительность этого случая, он принес Николаю немалую пользу. О нем иначе начали говорить в МТС, сломался ледок отчуждения.
И однако, мрачное настроение не покидало Николая.
Колхозники, и особенно колхозницы, частенько говаривали между собой:
— Что это председатель у нас потерянный, невеселый какой-то?
На душе у Николая было действительно смутно. Мысли о разрыве с Надей не выходили из головы. Он гнал их от себя, но они ни на минуту не давали покоя. Днем было легче. Бурливый круговорот дел и обилие самых разнообразных забот не давали Николаю времени на долгие размышления. Но вот наступали ночные часы, затихала, засыпала усталым сном деревня. Угасал последний огонь у кого-то из припоздавших колхозников, а в избе председателя он все горел и горел почти до самого утра.
Удивительно долго читались книги, что лежали на столе. И вовсе не авторы были виноваты в этом. Шолохов, Джек Лондон и Чехов были любимыми писателями Николая. И однако, всего лишь несколько страниц чеховского томика было перевернуто за многие дни. Устремив глаза на залитые светом страницы, Николай часами не шевелясь просиживал за столом.
Скромный, несколько застенчивый во всем, что касалось его лично, он и о людях судил по себе. Не видя причин для разрыва, он был уверен, что Надя просто капризничает и скоро приедет к нему. Не может не приехать. Она очень ему нужна. Даже больше, чем в Приозерске. Он скучал по ней, ждал ее постоянно. Но там были товарищи, знакомая работа в редакции. И, самое главное, было ожидание ее приезда. Сейчас он нуждался в ее присутствии еще больше, но веры в ее приезд оставалось все меньше.
Как бы ему хотелось сейчас поговорить с Надюшей, поспорить, посмеяться вместе. Они когда-то очень любили вместе читать, грустить и смеяться над печалями и радостями героев книг. Да и вообще, какой же это дом, если в нем нет ее, если комнаты не наполнены ее шумной суетой, сварливой, но веселой воркотней?
Через несколько дней после приезда в Березовку он написал жене письмо. Подробное, большое. Сообщал, как доехал, устроился, как приняли в колхозе. Писал так, словно между ними ничего не произошло. После отправки письма прошла неделя, потом вторая, третья — ответа все не было. Николай написал второе письмо. Может, первое не дошло? Но ответа не пришло ни на второе, ни на третье. Четвертое было короче, а после пятого он понял, что писать бесполезно. Эта мысль, хотя и не новая, впервые так отчетливо и беспощадно ясно вошла в сознание Озерова и потрясла его. Он похудел, осунулся. Ввалившиеся глаза в темных орбитах глядели сумрачно, с затаенным страданием. Как мог, Николай крепился, чтобы люди не замечали его состояния, но скрыть это было совсем не просто.
Глава 23
КАК ВЕРЕВОЧКЕ НЕ ВИТЬСЯ…
Как и ожидал Пухов, выход газеты с материалами комсомольского рейда вызвал и в Приозерске и во всем районе самый живой отклик. Уж очень распустились некоторые торговые работники за последнее время, очень свободно и безнаказанно себя чувствовали. За что бы их ни ругали, ответы всегда были одни и те же: на это нет фондов, это не выделила область, это не поставляет промышленность… Комсомольцы и газета несколько приоткрыли завесу, сотканную из этих отговорок. Оказалось, что дело не только в малых фондах, а и в том, куда эти фонды идут. Пухову и его сподвижникам после выхода газеты пришлось пережить немало неприятных дней. На улицах, на заводах, в колхозах, в учреждениях только и было разговоров об их делах. Пухов целую неделю выходил из дома затемно, возвращался только вечером. Но вот чьим-то старанием по району пошли разговоры о том, что материалы в газете не подтверждаются… Пухов начал успокаиваться и стал показываться на людях. Когда же отстранили от работы Озерова и в райкоме стали подробно интересоваться его, Пухова, заявлением, Пух Пухыч, как звали его друзья, почти успокоился. «Кажется, этому щелкоперу улепетывать придется из Приозерья, — думал Пухов об Озерове. — И правильно. Чем дальше такие от нашего города, тем лучше…» Как-то он встретил бывшего редактора около райкома. Николай возвращался после очередного разговора с Удачиным и почти ничего и никого не видел перед собой. Пухов остановил его и сухо, покровительственно проговорил:
— Ну как, товарищ Озеров? Сладка она, жизнь-то? Не скучаете?
— Что вам надо? — зло спросил тот.
— Я говорю, как живется-можется? Поди, каетесь теперь, что так нахамили мне. А ведь я тогда с добром к вам пришел, по-человечески… Просил как порядочного человека. Эх, вы… Дело ваше, скажу вам, прямо неважнецкое. Очень даже. Уж я знаю.
Как ни плохо был настроен Озеров, как ни тяжело было у него на душе, но уйти так, не ответив Пухову, он не мог.
— Это все, что ты хотел мне сказать?
— Да, все. А что же еще?
— Ну а теперь меня послушай. На чистую воду тебя еще выведут, обязательно выведут. Тюрьма по тебе, Пухов, давно плачет. И ты там будешь, помяни мое слово.
Проговорив это, Озеров повернулся и пошел от Пухова прочь.
Вскоре после бюро райкома, обсуждавшего дело Озерова, на квартиру к Удачину пришел Никодимов. Был он хмур и зол, глаза обеспокоенно и тревожно бегали с предмета на предмет, говорил нервно, взбудораженно.
— Посоветоваться зашел. Обдумать надо, что делать, как быть. Дела нешуточные.
Удачин сидел за столом. Он не спеша отрезал хлеб, взял с тарелки кусок сыра и стал лениво есть. Так же вяло, не спеша налил чай. Никодимов нетерпеливо ерзал на стуле, вставал с него и вновь садился. Удачин видел, что прокурор нервничает, но успокаивать его не спешил. Подвинув к Никодимову тарелку с сыром, предложил:
— Закуси. А то нервничаешь очень.
— Выпить бы, — пробасил Никодимов.
— В буфете, кажется, есть. Возьми. Мне не хочется.
Долго ели молча. Потом Никодимов заговорил вновь:
— Так как же, Виктор Викторович? Что делать-то будем?
— Что делать? — Удачин, переспросив Никодимова, опять замолчал. И потом протяжно, в задумчивости вымолвил: — Вопрос не простой.
Виктор Викторович ответил так не зря. Вопрос был действительно не простой. На бюро по делу Озерова Удачин шел довольно уверенно — все было продумано, все взвешено и уточнено. Он, конечно, хорошо знал, что было и чего не было за редактором. Но давняя взаимная неприязнь, независимое поведение Озерова, его стремление разворошить дело Корягина и очернить Пухова, а главное — возрастающий интерес к Озерову со стороны Курганова были главными побудительными причинами, озлобившими второго секретаря райкома. Виктор Викторович очень старательно и рьяно готовил дело Озерова, был убежден, что бюро райкома поддержит предлагавшееся им решение вопроса, о других возможных вариантах даже не помышлял. Однако бюро не вняло имеющимся фактам, не прислушалось к доводам и выводам комиссии.
Осадок от этого заседания у Виктора Викторовича и его друзей остался очень нехороший. Удачин чувствовал, что многие работники к нему стали относиться иначе, с холодком, с настороженностью. Да, обстоятельства изменились и изменились основательно. И что ответить на вопросы Никодимова, Виктор Викторович просто-напросто не знал.