Николай Сизов – Трудные годы (страница 30)

Корягин рассмеялся откровенно и громко. В зале тоже улыбались.

— Так, так. Комсомол хочет поправить партию, — хрипловато от непрошедшего смеха проговорил Корягин.

— Партию поправлять не собираюсь. Нет необходимости. А вот товарища Курганова дополню. — И Василий, сосредоточенно поглядывая в свой блокнот, продолжал говорить.

Михаил Сергеевич внимательно прислушивался к словам Василия и любовался им. Тонкое, худощавое лицо, густые вразлет брови, черная непокорная прядь волос, энергичная порывистая жестикуляция.

«Горячится малость. Так же, как и мы горячились в свое время, но молодец», — подумал Михаил Сергеевич.

Скоро лица людей, сидевших в зале, посерьезнели, перестал улыбаться Корягин. То, что говорил Крылов, заставило всех насторожиться.

— Суть не только в том, что доходы наши не ахти какие большие. Суть в том, откуда эти самые доходы берутся. Я хочу разобраться с этим вопросом сегодня. Не выносить же его на объединительное собрание — перед соседями срамиться. А доходы наши, скажем прямо, не всегда чистенькие.

В зале зашумели. Корягин, свирепо взглянув на Крылова, проговорил хрипловато:

— Ты думай, что говоришь.

— Ты, товарищ Корягин, подожди мне рот зажимать. Не удастся. Купля да перепродажа яблок вроде не наше дело, а покупаем и перепродаем. А сколько мы сена продали каким-то ходокам из-под Тулы? Пять грузовиков ушло, до неба навьюченных. А потом под нехватку кормов концентраты получили. Может, скажете, не так говорю? Неправду толкую? — Василий поглядел на Корягина, обвел взглядом собрание. Все, потупясь, молчали. Крылов продолжал: — Почему мы ни в Приозерске, ни в соседних городах ни на одном рынке свои палатки не ставим? Да потому, что без палатки-то втрое дороже продукты продаем. — Василий помолчал немного и глуховато закончил: — Я, конечно, понимаю, что говорю не очень-то приятные вещи. Но вы хорошо знаете, что я говорю правду. Я считаю, что раз укрупнение, то по-новому и жить надо. Что мы, разве честно разбогатеть не сможем? Как те колхозы, о которых рассказывал товарищ Курганов?

Василий не спеша направился на свое место.

— Лишние догадки невпопад живут, — сказал Корягин. — Тебе понятно, Крылов, о чем я толкую? Ты что же хочешь, чтобы наши люди опять дуранду с мукой мешали? Чтобы как у соседей — на аптечных весах выдачу на трудодень взвешивать? — И, повернувшись к Курганову, добавил: — Вы, товарищ Курганов, не обращайте внимания на то, что наш комсорг напел. Он у нас такой, его частенько заносит.

В ответ на эти слова участники собрания разрозненно зашумели — кто одобрительно, кто осуждающе.

Курганов не был склонен отнестись к словам Крылова, как советовал Корягин. Он уже многое слышал об алешинском председателе. В Приозерске его хвалили за хозяйскую хватку, оборотистость, за умение нажить копейку. Когда Курганов запросил данные об урожайности в колхозе, то удивился: на чем же алешинцы наживают свои доходы? Однако работники райзо постарались всячески рассеять его сомнения, успокоили они тогда Курганова. Теперь сомнения у Михаила Сергеевича ожили вновь. И не надо было ему ничего объяснять, зря старался сделать это Корягин. Курганов не первый год работал на селе и хорошо знал, что раз доходы колхоза растут не на полях и фермах — значит, они идут от каких-то посторонних источников. И лишь услышав из выступления Крылова, что алешинцы возили сено под Тулу, а яблоки в Архангельск, он сразу понял все. «Вот откуда ваши доходы, товарищ Корягин, подторговываем, спекулируем потихоньку…» Эти мысли быстро пронеслись в сознании Курганова, и он еще более настороженно посмотрел на Корягина. И сразу все, что он слышал о Степане Кирилловиче и хорошего и плохого, обрело четкую и ясную форму, слухи и предположения превращались в уверенность. Видимо, он и в самом деле деляга…

Не любил Михаил Сергеевич таких неясных и скользких людей. И, однако, сейчас не время об этом. Надо решать главное, основное. «А до Корягина доберемся…»

Курганов попросил слова, заговорил, задумчиво, даже мечтательно.

— Недавно пришлось мне побывать в колхозе «Борец» у Петра Ивановича Ажиркова. Вот живут люди. По-настоящему живут. По высокой мерке. Зерновых выдали по три килограмма, картофеля — по пять, овощей — по десять килограммов на трудодень.

— Значит, земли у них — не то что наши, — зашумело собрание.

— Земля такая же, ничуть не лучше. Да и где в центральных областях земли лучше ваших?

— А где же этот колхоз?

— Да недалеко. В Бронницком районе Московской области.

— По три килограмма?

— Вот это да. Жить можно.

Переждав эти вопросы и восклицания, Курганов продолжал:

— И ведь никаких особенных секретов у них нет. Просто разумное ведение хозяйства.

— А каков там клин?

— Около полутора тысяч гектаров.

— Ничего. Размах основательный.

— Возможности и у вас не меньшие. Вот возьмем картофель. У нас в районе он родится, как нигде. Не культура, а клад. Но ведь вы добились-таки себе заниженного плана, а квадратно-гнездовой способ так и не хотите применять. Расширьте посевы картофеля, доведите урожайность ну хотя бы до двухсот центнеров с гектара — убедитесь, как это выгодно. И беритесь за корма, ищите выход. Я считаю, что таким выходом является кукуруза. Без нее, без кукурузного силоса вы всегда будете свое поголовье держать на голодном пайке. А кукуруза для животных — это самый желаемый корм. И хоть колхоз вы прибрежный, луга у вас не плохие, но на одном сене без сочных кормов животноводство не поднимете.

— Я, между прочим, в толк никак не возьму, чего вы от нас хотите, товарищ секретарь? — мрачно, глядя в зал, а не на Михаила Сергеевича, вдруг спросил Корягин. — Дела у нас идут? Идут. У государства на шее не сидим? Нет. Не ясно, чем и кому мы не угодили, кому перешли стежки-дорожки?

Собрание одобрительно загудело, а затем смолкло.

Курганов суховато проговорил:

— Что мы хотим, я сейчас скажу. Да думаю, вы уже знаете это. Давайте не будем ворошить старое. Забудем, по крайней мере, то, что можно забыть. Но отныне хозяйствовать надо иначе. По-честному. И давайте договоримся об этом твердо. Иначе — хоть законы у нас и мягкие, но… ну да что говорить. Вы меня понимаете… Одним словом, давайте пробиваться к богатству не темными дорожками, а через урожай. Так вернее, надежнее.

Все понимали, зачем приехал Курганов. Но хотели, чтоб он сказал сам, чтобы назвал эти новые и пока пугающие слова — укрупнение, объединение… И он спокойно, как что-то обыденное сказал:

— Объединяться надо, товарищи, объединяться, чтобы вести хозяйство по-настоящему, нужны масштабы другие.

— С кем же объединяться-то? Как говорится, к кому свататься? — Вопрос задали из самых дальних рядов.

— Как с кем? С соседями.

— А они, соседи-то, как? Согласны?

— С ними пока не говорили. Начинаем с вас.

Тишина настала такая, что было слышно, как где-то в сенях тихонько скребется котенок.

— Дело такое…

— Как бы не ошибиться…

— В этом году получили по килограмму, а в будущем получим шиш.

— Это почему же? — спросил Крылов.

Ответил ему Егорыч, — мрачноватый, насупленный колхозник, что сидел на краю скамейки около печки.

— А ты пораскинь мозгами-то. В Буграх уж сколько лет ничего не выдают на трудодень? И сколько долгов за ними? А раз объединимся, они и на нас лягут, долги-то.

— Зато у них вон какой сад растет. И опять же теплицы, парники. Ты это считаешь?

— То журавль в небе, а по мне лучше синица, да в руках.

— Отсталый ты человек, Егорыч.

— То-то ты передовой. Мы хребет гнем, а кто-то будет нашими трудами пользоваться? Очень здорово. «Как молотить, так у Ивана брюхо болит, а как обедать — так где моя большая ложка?» Соседи лодыря гоняли, а мы их вывози на своем горбу? — Он повернулся к Михаилу Сергеевичу: — Товарищ Курганов, это самое объединение обязательное или добровольное?

— Добровольное, добровольное, — ответил Курганов.

— Тогда я против, против, и все.

Кто-то из молодежи проговорил сквозь смех:

— Скажите пожалуйста, Егорыч против. Ужас как страшно.

Корягин пока не выступал, но бросал то одну, то другую реплику, а по ним нетрудно было догадаться, чего он хочет.

Наконец он поднялся:

— Я скажу, товарищи дорогие, так: хозяйство у нас вполне на уровне. Я не знаю, почему не нравятся товарищу Крылову наши доходы? А мне они, например, нравятся.

Корягин, сказав это, подождал секунду, ожидая одобрительного смеха собрания, но все молчали. Тогда он чуть торопливо продолжал:

— Хозяйство, я говорю, у нас хорошее, крепкое, мы довольно неукоснительно идем в гору. Но и объединение, товарищи, нам не во вред. Конечно, при некоторых условиях… А именно, какие же это условия? Сейчас я все объясню досконально. Ну, прежде всего, конечно, чтобы не мы присоединялись к каким-то там нищим Буграм да непутевому Соленкову, а пусть они присоединяются к нам. Это раз. Второе — кадры. Кадры в основном должны остаться алешинские. Я думаю, товарищ Курганов, вы убедились, какой у нас вполне подкованный актив, — и Корягин показал рукой на зал.

Курганов поморщился. Председатель алешинского колхоза ему не нравился все больше.

— Так как, принимает райком наши условия? — спросил Корягин и, высоко подняв правую руку, добавил: — По рукам, секретарь?

Курганов отстранился от него и спокойно, раздельно, с укоризной проговорил:

— Вы что это, Корягин, с райкомом торговаться вздумали? Где будет головная усадьба, кто будет у руководства — все это будут решать сами колхозники. Они хозяева. Следовало бы давно это уяснить. И притом не только алешинские, но и бугровские, и соленковские. На равных условиях и на равных правах…