Николай Сизов – Трудные годы (страница 128)

Здесь же выяснились и обстоятельства, приведшие его в тот день в Приозерск. Оказалось, что часть рабочих с отдаленного, концевого участка, опоздала к выплате зарплаты, когда в Сосновку приезжал кассир. Получить ее в управлении и вызвался Черняк. Ждали его обратно в тот же день, но он не вернулся. Не вернулся и потом. Теперь вот ясно почему. Что за человек? Бетонщик и монтажник был неплохой, дело знал. Подробнее охарактеризовать, однако, не могли — работал в бригаде недавно. И все же ребята были удручены случившимся, сожалели, что мало знали парня, не уберегли.

Погибший наконец-то был опознан, личность его установлена, но неизвестных слагаемых по делу не стало меньше. С кем был Черняк? Кто эти люди? Где их искать? Ответов на эти вопросы пока не было. И видимо, поэтому на очередном совещании группы лейтенант Крученя выдвинул новую версию развития событий.

— Товарищ Ларионов, — проговорил он, — а почему мы все так уверовали, что кроме погибшего и подследственных в павильоне был кто-то еще?

— Это явствует из первичного протокола о происшествии.

— Но протокол-то ведь составлялся по заявлению подследственных. По-моему, весомых оснований утверждать, что там был кто-то еще, кроме потерпевшего и задержанных, у нас нет. Предположение насчет каких-то таинственных забияк и девиц, на мой взгляд, сомнительно.

Пыжиков не согласился:

— Но ведь Курганов и Гурьев утверждают именно это.

— А почему, собственно, мы им должны верить? Почему не предположить, что вся эта история произошла между этой троицей?

— И за что же они прикончили этого Черняка?

— Товарищ Пыжиков, мы с вами хорошо знаем, что у подвыпивших юнцов причин для драки и поножовщины всегда достаточно.

Ларионов прервал их спор:

— Вы, дорогие мои, много рассуждаете, да мало делаете. Послушать вас — так будто вы в трущобах Нью-Йорка или Токио подвизаетесь, а не в Приозерске. Каких-то девчонок найти не можете. А если их не было — докажите. Вам что поручено? Розыск, дознание. А вы только версии выдвигаете. Так мы этот ребус не разгадаем. Энергичнее, быстрее надо действовать. И сегодня же еще раз допросить подследственных, да поподробнее.

Но ни Курганов, ни Гурьев не могли дополнить свои показания чем-то новым. Ребята? Ну обычные. Рослые, кудлатые такие. Девчонки? Молоденькие совсем, в светловатых платьях, с распущенными длинными волосами. Имена? Нет, имен не слышали.

Знакомство с Черняком Курганов и Гурьев отрицали. Да и проверка показала, что в круг их знакомых погибший не входил, никто из знакомых Курганова и Гурьева его ни разу не видел и не слышал такой фамилии.

И вновь искали участников этой истории и в Приозерске, и в окружающих деревнях и поселках. Но тщетно. Дело застопорилось. Следственная группа была вызвана к Никодимову. Приехал к прокурору и Грачев. Докладывал ход следствия:

— Должен признать, что весомых данных, поясняющих дело, собрано пока мало. Курганов и Гурьев признают факт драки, свое участие в ней. Однако нанесение смертельной раны Черняку категорически отрицают.

— Если не они, то кто же? Кто мог это сделать?

— Подследственный Курганов заявил, что в схватке с Черняком участвовал именно он.

— Ну вот. Чего же тут неясного?

Грачев заметил:

— Поверить, что Курганов учинил такое, — трудно.

Никодимов поднял на него вопрошающий взгляд.

Грачев пояснил мысль:

— На рукоятке ножа, которым был убит Черняк, нет следов пальцев Курганова. Как же он мог воспользоваться ножом, не беря его в руки?

Никодимов раздраженно подвел итог:

— Два месяца уже возитесь, но ни у группы, ни у руководителей УВД нет уверенности в реальности выдвинутых версий. Плохо работаете, товарищи, очень плохо. А дело это необычное, сами знаете. Осудим без вины виноватого — скажут, мстим кое-кому. А коль виноват и не осудим — скажут, выгородили. Да и вообще — погиб человек, не шутка. Даю вам еще две недели. И чтобы был пролит свет на эту историю.

Однако ничего нового и за это время в дело внести не удалось. Вверх дном перерыли весь Приозерск в поисках виновниц события, но те как в воду канули.

Никодимов, прочтя еще раз все материалы дела, долго молчал, теребил свой длинный хрящеватый нос.

— У меня такое впечатление, что мы искусственно осложнили и замудрили это дело. Давайте рассуждать по элементарным законам логики. Драка была? Была. Исход ее — смерть человека. Нет отпечатков пальцев Курганова на рукоятке? Первичные следы владельца столь плотные, что следы другого объекта могли не проявиться. В криминальной практике такое бывало. О девушках. «А был ли мальчик-то?» — как справедливо вопрошал классик. Ведь эта версия действительно зиждется лишь на показаниях подследственных. А дело, видимо, обстояло проще. Пошли двое на одного, вот и все… Квалифицируем как злостное хулиганство, нанесение побоев с тяжкими последствиями.

…Когда Курганова и Гурьева ознакомили с обвинительным заключением, ребят будто подменили. Уверенность в своей правоте, вера в то, что до правды все-таки доберутся, найдут и тех девиц, и напавших на них хулиганов, — все это оказалось несбывшейся надеждой. И, поняв, что их будут судить, оба впали в безысходное уныние.

И до этого спокойствие им давалось с трудом. Их глубоко угнетало сознание своего позора, вины перед родными, перед ребятами в школе, перед всеми, кто их знал. Поддерживало дух лишь сознание того, что ввязались они в эту драку из добрых побуждений, — ведь девчонкам угрожала явная опасность.

Несчастье, что обрушилось на семью Курганова, обсуждалось в Приозерске широко. О происшедшем говорили везде — в деревнях, в бригадах, на фермах. Говорили и те, кто знал Курганова-старшего лично, и те, кто знал понаслышке. И было закономерно, что люди к его беде относились по-разному: кто с болью, сочувствием, сожалением, а кто и со злорадством. Правда, таких было немного, но они все же были.

Днем, в бесконечной суете дел, Михаил Сергеевич несколько забывался, постоянно жившее в сердце горе несколько стушевывалось. Однако ночью, как и Елена Павловна, он не находил себе места.

Для Елены Павловны светом в окне была ее семья — муж, дочь и сын. Ими она жила, они составляли ее мир. И случившееся она переживала глубоко, до отчаяния. Михаил Сергеевич не без оснований опасался за рассудок жены.

Курганов знал неистовую преданность Елены Павловны семейному очагу. Но, видя, как близко, до боли принимает она к сердцу любой, пусть малый факт бытия их детей, как часто терзается о них, в сущности, без особых причин, ругал ее за это, стыдил, советовал не терять меры в своих родительских радениях.

— Черствые вы люди, мужики. Ты вот попробуй — роди, тогда будешь знать, что значит материнские чувства.

После выхода дочери замуж и отъезда ее семьи за рубеж вся сила любви и материнской ласки сосредоточилась на Мише. Провожая его в школу, она всегда смотрела на него с тревогой и беспокойством, словно отправляя в какой-то далекий путь.

Миша, смеясь, спрашивал:

— Ты что, мама? Смотришь так, будто на фронт или в космос меня провожаешь.

— Дурной ты, Мишка. Сын же ты мой! Как же не смотреть на тебя? Боюсь, как бы с тобой чего-нибудь не случилось.

— Ну что может со мной случиться?

Живым, общительным парнем рос Михаил. Служебное положение отца ничуть не влияло ни на его характер, ни на привычки, ни на поведение. Он быстро и легко сходился с ребятами, вечно торчал в каких-нибудь кружках.

С отцом у них была скупая, но глубокая дружба. Парень донимал Михаила Сергеевича бесчисленными и самыми невероятными вопросами и нередко ставил в затруднительное положение. Ну, не каждый же, в самом деле, знает, насколько увеличивается человечество в течение одного часа? Или мог же не знать Курганов, что слово «кибернетика» — наука об управляющих системах — впервые появилось в сочинениях Платона за четыре столетия до нашей эры… У младшего Курганова была редкая память, и он сыпал датами, историческими событиями и именами без всяких затруднений. Но более, чем это, Михаила Сергеевича радовало вдумчивое, серьезное отношение сына ко всему, что делается в стране, в мире. Настораживала, правда, излишняя категоричность в суждениях, игнорирование полутонов, каких-либо серединных точек зрения. Но в общем-то парень правильно понимал и воспринимал жизнь.

Особенно подкупал Михаила Сергеевича в сыне его неподдельный интерес к делам земледельческим. Он охотно и с удовольствием ковырялся в огороде, неоднократно увязывался с отцом в его поездки в села и вовсе не чувствовал себя там стесненно. Жарил с ребятами картошку, удил рыбу. Бывало, и к молотилке встанет, и за косу возьмется. Это казалось странным для городского парня. И тем не менее было у него какое-то постоянное тяготение к деревне.

Порой Елена Павловна слушала разговоры отца и сына и диву давалась:

— Да ты что, отец, крестьянствовать его, что ли, готовишь? Как заправский мужик рассуждает.

Курганов усмехался:

— А что ты думаешь? Я из крестьян, ты тоже. Вот гены и сказываются. Может, он и в самом деле земледельцем станет, в Тимирязевскую академию надумает?

— А я уже надумал, — раздался голос сына. — После армии — Тимирязевка.

Но сейчас Мише Курганову предстояли пока совсем иные пути-дороги.

В день, когда было закончено следствие и прокурором Никодимовым утверждено обвинительное заключение, Михаил Сергеевич поехал на встречу с сыном. Встреча эта была предельно тяжелой для обоих. Из уравновешенного, спокойно-рассудительного парня Михаил превратился в неврастеника, в сплошной комок нервов. Он ничего не хотел слушать; слова отца, звавшие его к разумности, сдержанности, мужеству, прерывал, высмеивал. Наконец, не выдержав, уронил на руки голову, разрыдался: