Николай Сизов – Трудные годы (страница 127)
…Начальник Приозерского отдела милиции полковник Грачев подчинялся Ветлужскому областному управлению внутренних дел, а здесь, в Приозерске, в сущности, не подчинялся никому. Но так как Курганова он хорошо знал, работал с ним в районе не один год, то встретил Михаила Сергеевича подчеркнуто приветливо и с искренним сочувствием.
— Так что стряслось, полковник? — с неприкрытой тревогой спросил Курганов, заходя за Грачевым в кабинет.
— Случай, Михаил Сергеевич, из ряда вон. Драка с тяжелыми последствиями. Пострадавший в тяжелом состоянии. Не исключен летальный исход.
— А сын? Он что, действительно замешан в этом деле?
— Замешан, да еще как…
Курганов бессильно опустился в кресло около стола Грачева и стал лихорадочно рыться в карманах. Ему вдруг стало не хватать воздуха, сердце нестерпимо остро кольнуло, словно туда вонзили иглу.
— Вам плохо? — обеспокоенно спросил Грачев, увидев, как побледнел Курганов.
— Ничего, ничего, пройдет, — через силу проговорил Михаил Сергеевич, положив в рот какую-то таблетку. Он посидел минуту-другую молча, прикрыв глаза, затем, повернувшись к Грачеву, спросил:
— Что же это за история? Объясни хотя бы вкратце. И последствия, какие могут быть последствия?
— Если пострадавший не выживет, то это катастрофа, Михаил Сергеевич.
— И что Мишка — участник?
— По предварительным данным… основной.
— Да не может быть. Не забияка ведь, не драчун. Спокойный парень. Не мог он учинить такое.
— Разбираемся. Задержанные утверждают, что они с целой группой схлестнулись.
Курганов удивился еще больше.
— Ну, это совсем чушь.
— И, однако, это так, Михаил Сергеевич. Оба — и Михаил, и его приятель — были выпивши.
— Можно мне повидать его?
Грачев замялся.
— Понимаете, уже следователь из прокуратуры приехал. Допрос идет. Но я поговорю.
Он вышел из кабинета и отсутствовал минут двадцать. Михаил Сергеевич за это время позвонил домой. Елена Павловна была на грани отчаяния, и успокоить ее не удалось.
Курганова поразило сообщенное Грачевым. Михаил — его сын, смирный, разумный парень, никогда не пивший, в нетрезвом состоянии оказался заводилой драки. Поножовщины. Это не укладывалось в сознании, представлялось какой-то ерундой, нелепицей, недоразумением. Конечно, он уже далеко не дитя, в армию скоро идти, но ведь за ним не водилось ничего, даже отдаленно похожего на случившееся. Поверить в происшествие Михаил Сергеевич просто не мог.
Курганов не принадлежал к той категории родителей, которым дети застят весь мир, которые до умопомрачения любят своих отпрысков и готовы потакать им во всем. Он вообще был сдержан на проявление любых чувств, верен себе остался и по отношению к сыну. Он не чувствовал сейчас жалости, сострадания к Михаилу, наоборот, чем больше он думал о случившемся, тем больше разрасталось чувство возмущения и гнева.
Вернувшись, Грачев сообщил, что товарищ из прокуратуры вполне понимает состояние Михаила Сергеевича и разрешил встречу с сыном, хотя это и не положено.
Скоро в комнату ввели Михаила. Он был бледен, до предела взвинчен, его трясло, как в лихорадке. Лицо было в ссадинах, под левым глазом синела опухоль. Костюм помят, рубашка порвана, но все очищено от грязи — видно, старательно приводил себя в порядок перед встречей с отцом.
— Ну, так что случилось? — с трудом сдерживая себя, спросил Михаил Сергеевич.
Миша злым, дрожащим голосом стал торопливо объяснять:
— Мы с Витькой в парк, на танцплощадку шли. Около спортивного павильона какие-то парни к двум девушкам приставали. Мы решили им помочь. Ну, драка завязалась. Один на меня с ножом. Я его ударил, он рухнул. И кровь у него пошла. Почему, не знаю. И парни, и девчонки разбежались, а мы бросились к автомату, в «скорую» звонить…
Курганов посмотрел на Грачева. Тот тоже внимательно слушал рассказ Михаила; на вопросительный кургановский взгляд только неопределенно пожал плечами.
В комнату вошел милиционер.
— Подследственного Курганова требует следователь.
Оба Курганова вздрогнули от этих слов.
Миша глухо спросил:
— Как там мама?
— Как мама? Лучше не спрашивай.
— Я дурак, конечно. Извини, отец. В такое дело влип… Вместо экзаменов… тут…
Когда парня увели, Грачев озадаченно проговорил:
— Если все было так, то это типичный случай самообороны. Но как доказать? Девиц и след простыл, приятели потерпевшего тоже пропали. Ни ваш сын, ни Гурьев — напарник его — зрительно ни одного из них не запомнили. Будем искать, конечно. Хорошо, если потерпевший выживет. А если нет…
Надежда эта, однако, не оправдалась. Парень, пострадавший в драке, несмотря на все старания медиков, не приходя в сознание, скончался. Ножевое ранение пришлось в область аорты, оказалось очень глубоким, потеря крови была большой, и сохранить ему жизнь не удалось.
Грачев сообщил эту новость Курганову, позвонив на работу. Михаил Сергеевич медленно положил трубку телефона. Давящая тяжесть легла на плечи, все тело сделалось будто ватным и непослушным. С трудом заставив себя подняться, он, предупредив дежурного, уехал домой.
Разговор с Еленой Павловной был длинный и тягостный. Как ни выбирал Михаил Сергеевич выражения, как ни старался смягчить их, факт смерти человека, погибшего от рук их сына, не мог стать от этого менее значительным. И Еленой Павловной овладело такое неистовое, такое гнетущее ощущение нагрянувшей беды, что она слегла в постель. С безудержным плачем она то и дело набрасывалась с упреками на мужа.
— Ты вот говоришь, что веришь Мише, веришь, что не виноват он. Но тогда почему он в тюрьме? Почему ты не вмешаешься, почему не защитишь своего сына? Ты что, совсем зачерствел? Или под старость трусом стал? Боишься, что подумают, что скажут?
Михаил Сергеевич терпеливо объяснял ей порядок расследования и рассмотрения подобных дел, уговаривал набраться терпения, не терзать себя и его.
— Пойми, что вмешиваться в ход следствия я не могу. Не имею права. Да, я верю, что Миша рассказал мне правду. Верю, что он не убивал парня. Но во всем этом должно разобраться следствие.
Елена Павловна была вне себя от случившегося и беспощадно бросила мужу:
— Какой ты отец после этого!
Курганов не ожидал этих слов. Он хорошо понимал, как тяжело сейчас Елене Павловне, знал по себе степень и глубину ее горя. Но сказанное больно ударило его. Курганов знал себя хорошо, не был склонен к преувеличению своих достоинств, но черствости, равнодушия, безразличия к людям, а тем более к близким, к Михаилу, у него не было. И тем горше было услышать этот упрек.
Ночь они провели без сна, а утром, приехав на работу, Михаил Сергеевич, кое-как пересилив себя, позвонил прокурору Никодимову:
— Вы в курсе дела по поводу драки, что произошла в парке?
— Да, разумеется. Я лично наблюдаю за ходом следствия.
— У меня единственная просьба к вам: чтобы следствие было проведено всесторонне и тщательно, без скидок и без предвзятости.
— Так оно и будет, товарищ Курганов. Бригада создана квалифицированная. Не сомневаюсь, что она сумеет разобраться.
…Бригада во главе со следователем Приозерской прокуратуры советником юстиции второго класса Ларионовым действительно старалась изучить и расследовать все детали этого, как оказалось, довольно сложного дела.
Из вещественных доказательств на месте происшествия был обнаружен только финский нож с наборной ручкой, и ничего более. Пол в павильоне был засыпан древесными опилками, и об идентификации следов участников драки не могло быть и речи.
Очень трудным оказалось установление личности погибшего. При нем не было ни документов, ни вещей, кроме восьмидесяти рублей, что были обнаружены в заднем кармане брюк.
Оперативные работники обзвонили все приозерские предприятия и учреждения: не пропал ли кто из рабочих и служащих? Ответы были однозначны: нет, наши все живы-здоровы.
Не были известны и другие действующие лица драмы. Курганов и Гурьев не запомнили примет и каких-либо особенностей парней, с которыми столкнулись, так же как и девиц, которых ринулись защищать. Дело, правда, было вечером, события развернулись стремительно, и было, конечно, не до наблюдений.
Это крайне осложнило розыск и дознание. Группа Ларионова сновала по учреждениям, школам, предприятиям, общежитиям, но поиск шел вслепую и результатов не давал. Сами же участники происшедшей истории глухо молчали. И на это, вероятно, были свои причины.
Кто этот бедолага пострадавший? Кто еще участвовал в драке? Куда запропастились девицы? Эти вопросы не давали покоя Ларионову и его группе, об этом их ежедневно спрашивал Грачев, неоднократно звонил Никодимов.
Неизвестно, как долго решалась бы эта головоломка, если бы не поступило сообщение из отдела кадров межрайонного дорожно-строительного треста, ведущего работы на обводном канале в районе Сосновки в тридцати километрах от Приозерска. У них сгинул куда-то рабочий из бригады бетонщиков Кирилл Черняк. Строители просили выяснить — не числится ли он в числе задержанных или нет ли его в больницах.
Ларионов уцепился за это сообщение, как утопающий за соломинку, и в тот же день работники оперативной группы Крученя и Пыжиков выехали в Сосновку.
Здесь они собрали бригаду, из которой пропал рабочий, предъявили фотографию погибшего. Члены бригады подтвердили без сомнений и колебаний: «Да, это наш Кирилл Черняк».