Николай Сизов – Трудные годы (страница 119)

— Одна позиция меня смущает: где взять сухие березовые дрова?

— Занять у колхозников. Хорошие-то хозяева дрова под навесом держат. И еще. Я прошу тебя лично распорядиться, чтобы пожарная дружина за сегодняшнюю же ночь откачала воду из топливных ям. Без пожарных машин мы и за месяц не управимся. И чтобы досуха, досуха откачали.

— Что еще нужно твоей героической пятерке?

— Иногда заглядывай. Это будет вдохновлять. Не меня, а героическую пятерку, как ты иронически выразился.

…«Пятерка» ни днем ни ночью не выходила из овинов. Озеров несколько раз заглядывал к ним, проверял, все ли есть из материалов, привозили ли обед, ужин. Предлагал Нине подменить ее, чтобы она хоть немного побыла дома, отдохнула. Та ничего не хотела слушать. Вся чумазая, взвинченная, сверкая белками озорных глаз, гнала Николая домой:

— Иди, иди, за Лешкой там смотри.

На третий день над первым овином появился робкий бурый дымок, а потом стал гуще, мощнее и скоро заклубился круто. Еще через день начал куриться и второй овин.

— Все в порядке, товарищ парторг, — шутливо доложила Нина пришедшему Макару Фомичу. — Допотопные сооружения, именуемые овинами, готовы помочь березовцам спасти урожай. — И, уже посерьезнев, проговорила: — Сейчас же всю сырую пшеницу сюда на сушку. Первые топки проведу я сама.

— Ну что ж, молодец, агроном. И бригада твоя удальцы-молодцы. Премируем, обязательно премируем твою гвардию. Но топить эти кочегарки и приглядывать за сушкой поручай своим помощникам. Сама же приходи побыстрее в правление. Завтра прибывают два комбайна с приспособлениями для полеглых хлебов. Надо прикинуть, как их используем. А за овины все равно спасибо, они тоже подспорьем будут.

Однако ждать Нину в этот вечер Озерову и Беде пришлось долго. То она проверяла колосники, то тягу в печах. Сделав это в одном овине, мчалась в другой, не замечая ни пронизывающего ветра, ни нудного, леденящего дождя. И так до поздней ночи, пока за ней не пришел посыльный из правления.

Правленцы все уже обсудили, определили людей на подоспевшую технику, предупредили бригады. Условились также, что, если восстановленные овины «начнут дышать», использовать их на просушке семенного фонда.

Беда пошутил:

— Дым-то вроде идет, это мы видели, а как жито-то сохнуть будет? А? Нина Семеновна?

Но Нина сидела сникшая, ее бил мелкий озноб. Николай подошел к ней:

— Что с тобой? Перемерзла?

Озеров стал было ей рассказывать планировку завтрашнего дня, но Нина слушать не стала.

— Знобит меня. Пойду домой.

Озеров заметил после ее ухода:

— Измучилась она с этими овинами. Но сама же затеяла. Да и досадно, конечно, что теперь мы и без них, кажется, управимся.

Беда не согласился:

— Может, и управимся, но все-таки подспорье. И людям доброе слово скажи, столько сил, труда положили.

— Да, да, это конечно.

…Нина лежала вся в жару. Дышала хрипло, с трудом, порой прорывался резкий кашель.

Николай нашел в шкафу аспирин, подошел к Нине. Та с трудом подняла глаза и опять закрыла их. Николай попросил ее:

— Вот, прими. А утром вызовем врача. Ты, видимо, сильно простыла.

Нина, приняв таблетку, хрипло проговорила:

— Врача не надо, пройдет и так.

Однако уже к вечеру следующего дня пришлось везти ее в Приозерск, в больницу.

— Воспаление легких. Оставляйте у нас. Хорошо, что вовремя привезли, — объявил после осмотра Засевич — главный врач больницы.

Николай растерялся.

— Да что вы, Петр Леонтьевич. Мы ее дома вылечим. Только выпишите нужные лекарства. Дел же сейчас по горло, как же мы без нее…

Засевич посмотрел на Озерова удивленно:

— О чем вы говорите? В больнице ей надо лежать. Все легкие в хрипах.

Удрученный и растерянный, Озеров отбыл в Березовку. Когда через несколько дней он приехал навестить жену, Засевич предупредил:

— Только ненадолго. И, пожалуйста, без производственных совещаний. И подбодрите ее, подбодрите, что-то тонус ее мне не нравится.

Нина лежала в небольшой отдельной комнате, довольно чистой и светлой. Николая встретила смятенной улыбкой.

— Видишь, как неудачно все получилось? Ну время ли сейчас здесь валяться?

— Важно выздороветь, Нина. Засевич запретил мне обсуждать с тобой разные производственные дела. Но не могу не обрадовать — все идет хорошо. С уборкой пошло получше, хлеб сдаем. Твои овины дымят, как смолокурни. Большим подспорьем оказались. Зимой отремонтируем их капитально.

— Как Алешка там? Почему не захватил с собой?

— Тоже расчихался что-то. В другой раз привезу.

— Ну вот, хорош папаша. Стоило мне свалиться, и уже не уберег парня.

— Ничего у него нет особенного, не беспокойся. Перебегал малость, вот и все. Сейчас у бабки в Буграх. Она его в два счета выходит.

— Да что там старуха сделает? За ней самой уход да уход нужен. Не надо было отправлять его в Бугры.

— Не волнуйся, пожалуйста, все будет в порядке. А в следующий раз появимся вместе.

Николай приезжал к жене каждую субботу, а иногда выбирался и на неделе. Обегав все ларьки и магазины, вваливался в палату с кульками яблок, апельсинов, с бутылками сока. И с беспокойным удивлением убеждался, что Нина как-то не рада его приезду, непривычно холодна с ним, раздражительная в разговоре. В последний приезд даже спросил:

— Мне кажется, ты чем-то недовольна? Будто винишь меня в том, что слегла.

— Я сама не убереглась. Виноватых не ищу. А тебе вот за собой смотреть надо, очень уж невзрачно выглядишь. Кожа да кости. И зарос. Хоть подстригся бы, к жене-то едучи. Стареть, что ли, стал? Так тем более держись. А то гляжу — от мужа-то у меня скоро одно название останется.

Озеров покраснел и с недоумением взглянул на Нину, надеясь увидеть шутливую улыбку, смешинку в глазах. Но Нина была серьезна.

Озеров удрученно проговорил:

— Ну что ж, замечание учтем.

Алешка, шуровавший журналы на подоконнике, оставил свое занятие и удивленно смотрел на родителей. Такой отчужденный разговор между ними он слышал впервые.

Нина заметила это. Усилием воли она справилась со своей нервной вспышкой и, скупо улыбнувшись, проговорила ворчливо и чуть ревниво:

— Вот что значит мужское единство. Смотри, как уставился. Не дает отца в обиду. — И озабоченно добавила: — Ты, Николай, смотри, обеды-то в столовой каждый день заказывай. Негоже ни ему, ни тебе всухомятку питаться.

Когда домочадцы вышли, Нина долго лежала молча, задумавшись. Какой-то неприятный осадок остался у нее на душе от этой встречи. Может, я очень придирчива к Николаю? Припомнился недавний разговор с Бедой.

Как-то вечером, возвращаясь из Бугров, Макар Фомич пожурил Нину:

— Что-то вы, Нина Семеновна, за последнее время очень суровы и строптивы стали с Николаем. Как чуть что — в спор: «Не согласна. Я против. Выноси вопрос на правление». Он сдерживает себя, молчит, но может ведь и сорваться. Ты бы поразмыслила над этим. Добра ведь желаю.

— А что вы, Макар Фомич, так беспокоитесь за нас? Вроде взрослые оба.

— Это, конечно, правильно. Взрослые. Только порой забываете, что вы на виду у всех.

— Все понятно, товарищ партийный секретарь. Учтем вашу критику. Обязательно учтем.

Нина Семеновна тот разговор с Фомичом закончила шутливо, но сейчас вспомнила его обеспокоенно, с тревогой.

Пришли на память и некоторые их размолвки с Николаем.

Если выдавался более или менее свободный вечер, Озеров после ужина уходил на кухню и там, засветив маленькую настольную лампу, писал, писал. Как-то он прочел Нине некоторые отрывки. Они ей не понравились. Тут была и война, и Москва, и Приозерск, и их Березовка. Но как-то все обыденно, буднично, не захватывало внимания. Нина подосадовала: сколько сил тратит, целыми ночами корпит, а толку? Он же с нетерпением ждал ее отзыва хоть двух-трех слов одобрения.

Не очень задумываясь над своими словами, Нина проговорила:

— Знаешь, что-то малоувлекательное… Но… как это у Есенина? «Ну, а коли тянет, пиши про рожь, но больше про кобыл…»

Шутка была беспощадной.