Николай Шундик – Древний знак (страница 8)
Ялмар какое-то время осмысливал поразительную для него новость, наконец промолвил, поднимаясь с пригорка и медленно подходя к Марии:
— Вот и прекрасно. Теперь ты будешь моей женой...
Мария долго смотрела на Ялмара, и возникало на ее лице, все более искажая его, смятенье.
— Что с тобой?
— Я вынуждена тебя предупредить. Мой бывший шеф не простит тебе...
— Не простит?! — вскричал Ялмар, скаля зубы в какой-то ослепительной ярости. — Кто он такой, чтобы прощать или не прощать мне это?! Уж если есть на свете Лицедей, то именно он... он, этот гнусный господин!
— Ну ладно, хватит о нем, — едва слышно попросила Мария, отыскивая взглядом место, куда бы присесть.
Ялмар усадил словно бы вмиг обессилевшую Марию на пригорок, на котором только что сам сидел, и возразил с негодованием:
— Нет, не хватит! Я распутаю его подозрительные делишки. Я кое о чем уже догадался.
— Он думает, что именно я посвящаю тебя в его тайны. Мало того, он мне говорил, что твое внимание ко мне именно этим и объясняется. Берегись его, Ялмар, прошу тебя, берегись. — Приложив умоляюще руки к груди, Мария опять попросила: — А сейчас все-таки хватит о нем. Вернемся к оленям. Вон они по всему берегу разбрелись... Где же наш олененок?
Ялмар, с трудом одолевая себя, не ответил.
— Я вот еще о чем думаю, дорогой мой Ялмар, — снова заговорила Мария уже без прежнего смятения, однако печаль сквозила в каждом слове ее. — Веками люди заглушали страх от сознания своей смертности. Заглушали тем, что признавали других людей неотторжимой частью своего «я», особенно собственных детей. Ты умрешь — после тебя будут жить другие, а они, в сущности, твое продолжение. И вдруг потрясает тебя ужасная мысль... продолжения не будет! Обречен не только ты, обречено все человечество. Ты замечаешь, как часто нынче стали произносить люди слово «апокалипсис»?
Ялмар упал на колени перед Марией, осторожно дотронулся до ее лица, словно хотел прогнать с него тень, и еще раз для себя открывая: какое это удивительно тонкое лицо, сейчас странно прозрачное в своем пронзительно осмысленном трагизме.
— Будем считать... страшные мысли твои — это бунт против возможной пассивности перед опасностью...
— Но если это не бунт? Если я сама пассивна?
— Нет-нет, ты не из тех! Ты вот думаешь о своем материнстве. Для тебя любовь, материнство не просто будничные происшествия. Ты же мечтаешь родить пророка! Для тебя рождение сына... дочери... человека — космическое явление...
Высказавшись, Ялмар рассмеялся, какой-то надежный, уверенный в себе, в своей правоте.
И стало хорошо им обоим. Они смотрели друг другу в глаза, и казалось им, что так можно жить и сто и тысячу лет. И пусть сменяются поколения, пусть проходят века чередой, они будут сидеть и смотреть друг другу в глаза, молодые, не подвластные времени, являясь свидетелями слияния отдельного существования с вечностью. И наверное, они еще долго вели бы свой молчаливый разговор, но перед ними словно из-под земли вырос Белый олененок. Широко расставив точеные ножки, он все смотрел и смотрел на людей, словно пытаясь вспомнить что-то бесконечно давнее.
— Это невероятно, — прошептала Мария, боясь спугнуть олененка, — мне кажется, что я уже в состоянии смотреть на него глазами Брата оленя...
ГЛАВА ШЕСТАЯ
ЕСЛИ СМОТРЕТЬ НА ОЛЕНЕНКА ГЛАЗАМИ БРАТА ОЛЕНЯ
На второй день своей жизни осиротевший олененок впервые по-настоящему разглядел солнце. Он долго смотрел на светило, вспоминая, где, когда уже видел его. Да, когда-то он видел его. И много раз. Он обратился мысленным взором в себя, в свою память и разглядел за солнцем другое солнце, а за этим еще одно и еще одно. Возможно, каждое из них освещало какую-то часть его жизни. Какой жизни? Ведь он живет в этом мире всего вторые сутки. Но откуда он знает, что такое сутки и сколько времени он живет? Кто эти существа, которые так участливо смотрят на него и говорят о нем? Кажется, это люди. Но откуда ему известно, что это люди? И если он понимает их речь, то не попытаться ли и ему самому заговорить с ними? Белый олененок хоркнул один раз, другой, и это было все, на что он оказался способным. Кто же он все-таки — олень или человек? Если он сможет подняться на дыбы и пройтись на двух ногах, то, пожалуй, ему следовало бы считать себя человеком. Белый олененок сделал попытку подняться, но только рассмешил людей. Смеялись все, кроме Брата оленя.
— Помните ли вы сказку о том, как луна хотела прикинуться солнцем? — с таинственным видом спросил он.
— Еще бы! — Брат медведя оглядел небо. — Вон солнце, а вон луна. Это же надо! Кажется, моя рожа в луне отразилась...
Схватив вывороченный оленями ком снега, Сестра куропатки швырнула его в мужа, наказывая за слишком рискованную шутку, в глазах ее светился суеверный страх.
Чуть приподняв руку, Брат оленя потребовал внимания с таким видом, словно он был свидетелем чуда:
— Я увидел его, увидел вон там. Это был сын Солнца и Земли, заклинатель стихий — сам Хранитель! Но поразительно другое! Я в том существе... на котором сидел верхом Хранитель... узнал вот его! — Брат оленя расширенными глазами показал на Белого олененка. — Да, да, я его увидел таким, каким он должен быть через три или четыре года...
И почувствовал Белый олененок, что он превращается в могучего оленя. Как странно все вокруг преобразилось! Исчезли чумы. Исчезли люди. Луна и солнце на небе будто на поединок вышли. Но вот солнце закрыло тучей. Или это вовсе не туча, а тень от чьей-то большой беды! И заболела голова у оленя. Помчался он наугад, обезумев от боли. С хрипом вырывалось его дыхание. Где же спасение? И стал доходить до слуха оленя чей-то ласковый, вкрадчивый голос: «Ты запалился от бега, тебе надо хотя бы глоток воды из чистого горного озера. Беги, беги сюда, олень!» И побежал олень на тот сладкозвучный голос. Вот уже совсем рядом гора. Не видел он, что в сумраке ущелья стоит с арканом сын злого духа и росомахи по имени Лицедей. Перебирал в руках Лицедей аркан. Рядом с Лицедеем матушка его притаилась — матерая росомаха, косматую башку на вытянутые лапы положила и облизывается: совсем недавно важенку задрала. За росомахой в глубине ущелья дочь ее сидит, рожи корчит — обворожительным улыбкам учится.
Почуяв недоброе, олень приостановился. И тогда Лицедей луну схватил и так повернул, что она вдруг словно бы в чистое горное озеро обратилась. Сияет голубым светом озеро, манит к себе. Как хочется пить! Помчался олень прямо к озеру. И вдруг метнул Лицедей аркан и захлестнул его на рогах оленя. Но кто-то взмахнул солнечным лучом, как мечом, и рассек тот аркан. Олень в обратную сторону повернул, не поверив, что перед ним озеро.
А Лицедей второй аркан схватил. «Беги, беги сюда, олень, я излечу тебя от головной боли. У меня есть волшебный бубен». И поднял над головой Лицедей луну и словно в бубен начал в нее колотить. Гремит бубен, серебряные колокольчики позванивают. Ох, как старается Лицедей, в шаманскую пляску ударился. Гремит бубен, колокольчики заливаются. И помчался олень на тот гром, на тот звон — только бы хоть немного боль в голове унять. Метнул второй аркан Лицедей. Но кто-то взмахнул солнечным лучом, как мечом, и этот аркан рассек...
Снова заметался олень по тундре. Ноги его подгибались. «О, ты устал, олень, очень устал. Беги сюда, беги, не бойся. Я вижу, ты совсем отощал. Видишь круглую поляну, усыпанную чистым ягелем? Не ягель, а волшебное серебро». И снова помчался олень на сладкозвучный голос, не зная, что луна-лицедейка круглой поляной прикинулась. О, какая удивительная поляна! Действительно, волшебным серебром переливается ягель. Но свистнул третий аркан и на рогах оленя захлестнулся. Однако и на сей раз солнечный луч в один миг рассек этот аркан.
И четвертым заходом помчался олень на обманчивый голос. «Беги, олень, беги в гору. Вон видишь, в небе лебедь летит? Беги сюда, он тебе великую тайну откроет». И прикинулась луна лебедем. Сквозь легкие облака летит и летит. Ну чем не лебедь? Вдруг опустился тот лебедь на гору и в белую олениху превратился. Зашлось у оленя сердце от радости. «Так это же моя родная матушка!» — подумал он и помчался на гору. Все круче и круче гора, а силы оленя уже покидают. Вдруг почувствовал он, что его словно кто-то поддерживает. Не понял олень, что это Лицедей тащит его на своем невидимом аркане. «Ну, ну, поторопись, олень, тебя ждет не дождется твоя родная матушка...» Но что это, где же белая олениха? Вместо нее прямо перед глазами оленя вдруг оказалась росомаха. И затрубил олень от горя и страха. Его обманули! И лебедь и олениха — это проделки луны-лицедейки и того, кто ей поклонялся. Нет теперь оленю спасения...
Но кто-то снова взмахнул солнечным лучом, как мечом, рассек и четвертый аркан. Кто же это? Где он, спаситель его? И почувствовал олень, как стало ему тепло и легко: на его спине всадник появился, заклинатель стихий по имени Хранитель со светлым ликом, как само солнце. И добежал олень до той черты, после которой опять превратился в Белого олененка...
Ялмар Берг и Оскар Энген жили в столице в соседних домах и были не только добрыми соседями, но и друзьями. Ялмар часто заходил к художнику, случалось, позировал ему. Они по-разному мыслили, часто спорили и даже ругались, но, как иногда бывает в подобных случаях, не могли жить друг без друга.