Николай Шундик – Древний знак (страница 7)

ГЛАВА ПЯТАЯ

И РОДИТ МАРИЯ ПРОРОКА

Так явился на свет олень, которого назвали на острове Волшебным. Ялмар впервые увидел Белого олененка, когда тому исполнился всего лишь месяц, и теперь вот показал его Марии четырехмесячным.

— Почему эти люди для своего ритуала выбрали именно меня? — спросила Мария, наблюдая, как Ялмар старается создать уют в палатке, в которой он жил иногда по нескольку недель. — Наверное, они сделали это просто из-за уважения к тебе.

— Да ты что?! — воскликнул Ялмар и вдруг опрокинул Марию на оленьи шкуры, страсть какой свирепый в притворном негодовании, все ниже и ниже склоняя лицо над лицом любимой женщины и смывая счастливейшей улыбкой свою столь комически наигранную свирепость. — Да знаешь ли ты, что они искренне оценили в тебе то, что мог оценить только я — великий знаток красоты!.. Именно той красоты, которая должна спасти мир...

— О, тогда все понятно! — необычайно серьезно отозвалась Мария и вдруг рассмеялась. — Только ведь я знаю тебя. По твоим воззрениям выходит, что мир спасет духовная красота и воля людей, идеи которых ты так горячо исповедуешь... Пойдем побродим, я хочу еще раз посмотреть на оленей, особенно на того олененка...

Ялмар и Мария вышли на морской берег. Стынь прозрачного воздуха даже сейчас, в разгар лета, напоминала, что здесь Арктика. Зажженные взошедшим солнцем тучи полыхали каким-то странно холодным огнем, глядя на который можно было еще больше продрогнуть. Казалось, что Арктика более чем отчужденно взирала на солнце, понимая, что было оно в этом бескрайнем пространстве не хозяином, а всего лишь недолгим гостем, хотя и щедрым на свет, да скупым на тепло. И все-таки в этом для Марии было что-то достойное почтительного изумления: Арктика имела характер, Арктика заставляла себя уважать. Марии казалось, что с каждым накатом прибойной волны на нее дышал некто, спрятанный в пучине студеного моря. Над четко очерченной грядой синих гор, меченных родимыми пятнами вечного снега, надменно висела луна, будто предвкушая грядущую власть свою, которой наделит ее через какое-то время полярная ночь. Угрюмо, как бы исподлобья, оглядывала мир луна, багровая, огромная, неправильной формы, словно расплющенная. Обезображенность луны вызывала в Марии чувство тревожного недоумения, и опять приходила мысль, что под ногами у нее не остров, а другая планета, и потому отсюда все в мироздании выглядит совершенно иначе.

— Странно, на небе и луна и солнце...

— Здесь это часто бывает, — не сразу ответил Ялмар, замедленно поднося трубку ко рту.

— Не луна, а какой-то недобрый знак. — Мария поежилась, одолевая странный озноб, в котором было что-то от суеверного страха. — Намек на огонь из «Апокалипсиса»...

— Жертвенный костер, ложное солнце, — в тон Марии промолвил Ялмар. — Кстати, у многих заполярных народов луна — особенный символ. Все дело в том, что в нелегкую пору долгой полярной ночи мучает человека страшное искушение: признавать или не признавать луну за солнце? И если не одолел искушение — все, значит, ты изменил истинному светилу, познался со злыми духами. И тебя будут называть человеком, от луны идущим...

— Не признаю! — с шутливой категоричностью воскликнула Мария.

— Тогда ты человек, идущий от солнца... Что касается моих островитян, то в их представлении луна — истинная лицедейка. У них даже слово есть такое, смысл которого только так и возможно перевести. И каждый, кто поклоняется луне, — самый гнусный лицедей, способный злу придавать ложную личину добра. И мотив этот звучит почти в каждой их легенде и сказке.

— Неужели они не способны, как все люди на земле, вот так просто любоваться луною?

— Нет, нет, что ты! В том и секрет... если говорить просто о луне, а не как о втором солнце, они признают ее, пусть только она будет сама собою. И влюбленные у них, надо полагать, вздыхают на нее, как всюду. К тому же фазы луны... фазы — это так много для них. Это и вехи на тропе бегущего времени, и предвестники тех или иных явлений в природе. И заклинатели стихий читают фазы луны — если добавить, и звезды — как магический свод небесных законов...

Все выше поднималась луна, уменьшаясь, обретая форму четкого Круга и словно бы остывая. Хмурый, горячечный лик ее, остуженный Арктикой, становился безмятежным и ясным, способным внимать самозабвению арктического безмолвия.

Где-то у горной террасы, на которой маячили бездымные уснувшие чумы, двигалось сплошной массой стадо, направляемое пастухами к берегу. Несколько оленей, далеко опередив стадо, возникли совсем рядом с Марией и Ялмаром. Подняв головы, олени чутко втягивали бархатистыми ноздрями воздух, разглядывая незнакомцев так, словно бы пытались догадаться, что же все-таки можно ждать от них — добра или зла?

— Ну вот, наконец, я как следует и разглядела оленей, — с глубоким вздохом удовлетворения сказала Мария. — У них действительно печальные глаза. С чего бы это? Не потому ли, что олень, будучи одним из древнейших существ, знает тайну рока?

Ялмар, погруженный в себя, не ответил. Олени, утолив свое любопытство, повернулись и побежали навстречу стаду. Ялмар вдруг уселся на пригорок, скрестил ноги и заговорил тоном сказителя, подражая тем, кого не однажды слушал здесь, на острове.

У оленя болела голова: ему, видно, было дано чувствовать беды людские. И чтобы унять боль, мчался олень по свету, остужая голову на ветру. А на сумрачной горе сотворял ложное солнце сын злого духа и росомахи по имени Лицедей. И сказал он своей сестре Лицедейке:

— Улыбнись так, чтобы отражением твоим залюбовался всякий, кто живет на земле, и стал бы луну величать солнцем.

И улыбнулась Лицедейка, изо всех сил стараясь быть обворожительной. Однако это было больше похоже на самую отвратительную гримасу, чем на улыбку. Лицедей тяжко вздохнул и сказал:

— Нет, с такой физиономией тебя никому нельзя показывать. Лучше разожгу я костер, раскалю луну и камнем ее расплющу. И пусть у луны будет лик солнца!

И начал Лицедей разжигать костер. А олень, увидев огонь, совсем обезумел и еще быстрее помчался куда глаза глядят. Лицедей аркан схватил. Был у него длинный аркан и почти невидимый — словно из чистого шелка сплетенный: такой, вероятно, бывает сама ложь, Лицедеем рожденная. Хотел Лицедей метнуть аркан, но вдруг замер, увидев обнаженную женщину. Бежала прекрасная женщина навстречу оленю, и длинные волосы ее на ветру развевались. Протягивала руки женщина, удивительные руки, самим богом сотворенные, протягивала руки прекрасная женщина, чтобы до головы оленя дотронуться и боль его унять. А тот от боли ничего не видел перед собой и, вот беда, мимо женщины промчался. Провожала женщина печальным взглядом оленя и что-то тихо, словно молитву, шептала. Лицедей на женщину смотрел и никак не мог опомниться, красотой ее пораженный. Когда опомнился, сказал росомахе:

— А ну схвати, матушка, за волосы эту красавицу, к костру приведи...

— На закланье? — обрадовалась росомаха. — Ты ее убьешь?

— Нет, не убью. Это ты как будто вознамеришься убить ее у жертвенного костра. А я, мягкосердечный и благородный, предстану перед ней с ликом спасителя. После этого и согласится она стать моей женой. Вот уж с ее улыбкой, в луне отраженной, я достигну всего, чего хочу.

— О, хитер, очень хитер, — проворчала росомаха. — Только ты о сестре своей забыл.

— Помню, помню я о сестрице. Пусть она поучится перенимать улыбку у этой прекрасной женщины. С такой улыбкой моя сестрица волшебно преобразится.

— Нет! — закричала Лицедейка в ответ. — Или я, или она, двоим нам на белом свете не ужиться! Но буду все-таки я. О, ты еще увидишь, на что твоя сестрица способна!

И схватила Лицедейка копье, в женщину нацелилась, другой рукой над собой луну подняла, чтобы посветлее было. А женщина, гордая и неустрашимая, лицо вскинула, прекрасное лицо, самим богом сотворенное. И тут случилось невероятное: на луну нашло затмение. И закричал Лицедей:

— Это кто же луну затмил? Не эта ли женщина?

— Да, именно так! — вдруг послышался чей-то голос. — Не сбудется твой злой умысел, ты не сотворишь ложное солнце!

И повернулся Лицедей на голос, и увидел Волшебного оленя и всадника на нем с ликом светлым, как само солнце. И узнал он во всаднике врага своего, имя которому Хранитель...

Ялмар умолк, глядя на Марию с вопрошающим нетерпением.

— Осталось ли хоть что-нибудь у тебя от легенды здешнего племени? — наконец спросила Мария, одолевая задумчивость.

— Не в том суть.

— Кто же эта прекрасная женщина?

— Ты.

— Как же удалось этой женщине затмить луну-лицедейку?

— Пророк предсказал: красота спасет мир...

Мария опять направила взгляд на луну.

— Достоевский?

— Да. Ну и я, смертный, говорю о том же. Однако с тем уточнением, которое ты сама сделала там, в палатке.

— Боюсь, пророк ошибся. Боюсь, что и ты ошибаешься тоже. Уродство оказалось сильнее красоты. Уродство насилия, уродство бездуховности. Уродство ядерных бомб, беременных смертью. Странно, ядерная дурища, беременная смертью, а я...

Не досказав, Мария вдруг, казалось, вне всякой логики радостно заулыбалась, настолько радостно, что это было похоже на ликование, и воскликнула:

— А я беременна жизнью! Слышишь? Я буду матерью, а ты отцом. И родит Мария пророка.