Николай Шпанов – Всемирный следопыт, 1928 № 12 (страница 5)
С возгласами: «О, Lundborg, das ist kolossal!.. Kolossal!..» немцы восторженно заворачивали эти щепки в носовые платки…
Мне совестно было надувать старого физика, приставшего ко мне с просьбой подарить что-нибудь, что он мог бы повесить в Висбадене у себя в классе в поучение мальчикам как сувенир, полученный на борту легендарного корабля. Однако не подарить ему ничего было немыслимо, и я преподнес умиленному толстяку старую синоптическую карту с предсказанием погоды за истекшие две недели, сделав на ней соответствующую трогательную надпись…
Но вот закончилась возня водолазов с починкой, корпус «Монте-Сервантеса» снова стройно выпрямился над водой. Звуки «Интернационала», исполняемого двумя оркестрами немцев, провожали нас, когда мы отходили от берегов Решерш-Бея. Теперь мы твердо шли на юг. Надо было спешить, но мы боялись развивать полный ход до тех пор, пока не убедились, что «Монте-Сервантес» починен на-совесть и может итти самостоятельно. По просьбе немецкого капитана, подтвержденной данным ему на борт третьим помощником нашего капитана, мы предоставили «МЬнте-Сервантеса» самому себе и пошли прямо на Гаммерфест, куда и прибыли несколькими часами раньше немцев.
По пути около Медвежьего острова, замечательного тем, что редким морякам приходится его видеть (он постоянно затянут туманом), мы повстречали «Зеефальк» — немецкое спасательное судно, вышедшее на помощь «Монте-Сервантесу». Теперь мы уже наверное знаем, что если бы «Зеефальк» дошел до Бел-Зунда, то спасать ему пришлось бы не «Монте-Сервантеса», а лишь флаг компании «Гамбург — Южная Америка» с кончика гротмачты…
Гаммерфест расположен далеко за Полярным кругом — на 70°40′11» северной широты. Этот крошечный городок раскинулся по берегу глубокого фиорда, защищенного от моря длинной грядою гор. Городок — чисто рыбачий. Вся его индустрия представлена одним заводом для вытапливания тюленьего жира. Живут тут 1200 человек, но это не мешает городку иметь центральную площадь с фонтаном. Хотя площадь эта величиной не больше цветочной клумбы на любой из наших площадей, но на ней, как пестрые птицы на жердочке, выстроились в ряд десять блестящих кузовов таксомоторов. Каждый дом в Гаммерфесте имеет электричество и телефон.
Ровной, как стол, извилистой улицей, мимо желтеющих бананами и кучами апельсинов витрин крошечных магазинов, мы несемся к окраине. Здесь на узком мысу, вдающемся в фиорд, высится гордость Гаммерфеста — гранитный монумент, сооруженный в память окончания работ русских и шведских ученых, измерявших с 1816 по 1852 г. меридиан от Севастополя до данной точки.
Это — единственная достопримечательность, которой гордятся жители Гаммерфеста. Но мне кажется, что подлинной достопримечательностью Гаммерфеста являются розовые, упитанные ребятишки, которые в три часа ночи, как ни в чем не бывало, катаются на лодках по фиорду. Хотя ночь в Гаммерфесте— понятие относительное, ибо солнце сверкает так, как не сверкает оно в полдень в Москве, но все же я представлял себе, что дети в этот час должны спать. Ничего подобного — они отсыпаются зимой, когда солнце уходит за горизонт на долгие месяцы. Летом, насколько хватает сил, они пользуются солнцем. И не только дети. Многочисленные группы молодежи снуют по тротуарам в этот поздний час с таким видом, словно вышли пройтись после обеда. Удручающий контраст представляет погруженная в мертвый сон громада «Монте-Сервантеса», стоящая на рейде.
Но вот исчезают за поворотом фиорда и домики Гаммерфеста. Снова мшистые склоны гор обступают нас слева и справа. Снова беленькие домики рыбаков лепятся на крохотных лужайках у отвесных береговых скал. Мы идем к Тромсе.
Тромсе— не чета Гаммерфесту. По норвежским понятиям — это большой порт. Здесь 12 000 жителей. Такси то-и-дело мелькают по улицам, сверкающим большими витринами многочисленных магазинов. Десятки рыболовных судов приютились у длинных амбаров Рыбной пристани. Кажется, широкий утюг «Красина» должен занять половину бухты, и ему негде будет развернуться, тем более, что грязно-серая масса французского крейсера «Страсбург» уже заняла изрядный кусок пространства.
Не успевает отгрохотать якорная цепь «Красина», как к нашему борту уже пришвартовываются моторные баржи с углем и пресной водой. Работа кипит.
Весь расцвеченный яркими флажками, мимо нас пробегает небольшой пароходик «Москен»[6]). Крики «ура» и взрывы ракет приветствуют «Красина». Это— экскурсионный пароход, на котором норвежские журналисты в тысячный раз объезжают свои фиорды, набираясь впечатлений для бесчисленных очерков в своих бесчисленных газетах.
Тромсе со своими 12 000 жителей имеет три газеты. И в каждой из них кипит работа. Глядя на сидящего за огромным бюро в одной жилетке потного редактора, можно подумать, что он выпускает в свет, по крайней мере, юбилейный номер «Таймса»…
В два часа ночи мы покидаем уютные стены «Гранд-Отеля», где отдыхали за хорошим ужином от надоевшей консервной харчевки. В крошечном зале «Гранд-Отеля» я с интересом выслушал от Ван-Донгена повторение истории, рассказанной Сора. В Тромсе Ван-Донген — проездом в Голландию, куда отправляется на побывку к родным.
У мшистых камней старинной набережной нас ждет мотор, принадлежащий гостинице. Молодой портье, который час назад деятельно распоряжался в гостинице, теперь выполняет роль рулевого. На голове у него фуражка клубмена, пышный галстук повязан у белоснежного воротничка. С сознанием своего достоинства он стоит у рулевого колеса. А впереди — некий джентльмен в длиннополом сюртуке и блестящем котелке занимается тем, что наливает бензин в бак мотора из большого красного бидона. Он делает это так аккуратно, словно в бидоне не бензин, а драгоценное вино. Да. и сам бидон вовсе непохож на вместилище горючего для мотора — так он сверкает свежей краской. Через пятнадцать минут мы — на борту «Красина», куда попадаем в момент поднятия якоря. Дальше— на юг!
Путь к Ставангеру лежит открытым океаном. Атлантика на этот раз встречает нас при выходе из фиордов не так приветливо, как на пути к северу. Хотя и не видно больших волн, но «Красина» сразу начинает кренить на 25°. Разгуливая по мостику, я в одну сторону взбираюсь, как на альпийскую кручу, а в другую — стремительно качусь вниз. В нашем лазарете размеренно, как секундная стрелка, звякают склянки, болтаясь в гнездах. Наконец, при крене, превосшедшем расчеты человека, приготовлявшего гнезда, склянки выскакивают из них и, описывая дугу, падают на пол. В кают-компании уже валяется куча тарелок, перемешанных с коробками папирос, остатками масла и колбасы.
Так продолжается сутки. Сильно клонит ко сну.
Наконец мы снова входим в фиорды. Скоро — Ставангер, место отдыха «Красина», где ему предстоит залечивать раны, полученные в боях с северными льдами. 10 августа в лучах яркого заходящего солнца перед нами вырастают знакомые серо-зеленые громады гор, окружающих Бергенфиорд. Где-то высоко со стороны Бергена гудит мотор самолета. Это норвежские летчики приветствуют нас, спускаясь крутым виражем к самому нашему борту. Вздымая пенистые волны, гидросамолет садится в сторонке и начинает кружить по воде. Так провожает он нас, как чайка, колыхаясь на волне, идущей от наших винтов.
Но вот Берген остался позади; исчез и самолет в темнеющей выси. Настоящие сумерки плотной завесой окутывают высокие горы. На склонах ярко загораются электрические огоньки, которых мы не видели уже два месяца. И у нас на борту неожиданно ярко вспыхивают фонари, заливая палубу желтоватым светом. Как отраден этот свет, бессильно пытающийся вырвать корабль из темноты спустившейся ночи, и с каким наслаждением сижу я со штурманом Петровым на погруженном в полную темноту верхнем мостике! Далеко впереди из черной, как чернила, ночи вырастают красные и зеленые огни встречных кораблей. Желтые огоньки расставленных по скалам мигалок сторожко предостерегают нас от грозящей опасности. В эту ночь я почти не ложусь.
Наутро с совершенно новым чувством, словно я не видал его давным-давно, встречаю яркое солнце, заливающее ослепительным светом голубые воды фиорда и ярко-зеленые берега с высящимися на них белыми башнями маяков. Мы подходим к Ставангеру. С открытого рейда навстречу нам тянется вереница судов. На переднем кораблике, расцвеченном флажками и накренившемся от тяжести сгрудившихся у борта людей, оркестр играет «Интернационал». Это — пароход «Зауде», первым встретивший нас, с представителями рабочих организаций Ставангера на борту.
На внутренний ставангерский рейд мы входим, уже окруженные целой флотилией моторных лодок и парусных судов. Над городом на маленьких башенках газового завода реет кольцо из поднятых в нашу честь флагов. В ответ на мачте «Красина» взвивается красный флаг с синим норвежским крестом, и от носа до кормы тянется полоса ярких сигнальных флажков, украшающих корабль, словно на празднике.
Следующий день по прибытии нашем в Ставангер был объявлен муниципалитетом «днем Красина». Город украсился флагами, тысячи ставангерцев сплошной вереницей потянулись на «Красина». Но это не помешало нам встать в док, откуда пенистыми каскадами отливалась вода. Огражденный целой сетью упоров, «Красин» возникал из воды ржавыми ободранными боками своего корпуса.