Николай Шпанов – Всемирный следопыт, 1928 № 12 (страница 7)

При упоминании о судьбе Вульпы самоеды невольно вздрогнули. Ного сверлил их своими обессиливающими глазами, и они друг за другом стали высказываться за необходимость жертвоприношения.

Однажды в полночь, когда не заходящее ни днем, ни ночью в Лебяжий месяц солнце коснулось верхушек кедров за Пуром и вновь начало свой путь на восток, огонь охватил груду сухих лиственниц на берегу островка.

— Ы-ы-ы-ы-ы! — приветствовали радостным воем лесные люди появление животворящего огня. — Ы-ы-ы!..

Обрадованный приветливой встречей огонь, раздуваемый порывистым ветром, с яростью грыз стволы лиственниц. Тяжелые лиловые тучи закрыли полуночное солнце. С бившегося беспокойно о берег островка Пура поднималось густое молочное марево. В мареве лесным людям чудились злые духи, и они ближе жались к пламени костра. Обуянный жаждой уничтожения, огонь свирепо бросался на искавших у него защиты людей и привязанных к жертвенному столбу оленей.

И люди и олени испуганно шарахались от огня в ночную жуть. И во время одного из таких нападений огня Ного с жалобным криком смертельно раненой гагары кинулся с бубном в руках ему навстречу. Пламя лизало украшенную амулетами одежду шамана, космы его растрепавшихся от бешеного танца волос. Но ритм танца был настолько стремителен, что огонь не причинял беснующемуся шаману никакого вреда. Дико вскрикивая в экстазе, Ного кружился в стелющемся пр земле пламени костра, и бубен зычно стонал в его руках. Очарованные смелой пляской шамана, пян-хазово начали дружно вскрикивать в такт танцу.

— А! А! А!.. — гортанно вопили они. Один за другим самоеды начали кружиться вокруг костра, как и Ного, потеряв всякий страх.

Ветер между тем менялся, и пламя костра стало загибаться в другую сторону. Но плясавшим вокруг костра импровизированный танец жителям становища казалось, что это приказал огню сделать потрясавший бубном тадибей.

И когда пламя переметнулось на другую сторону костра, они торжественно завыли.

Продолжая свою дикую пляску, Ного с каждым кругом стал приближаться к дрожавшим в предчувствии неизбежной смерти оленям.

Когда седьмой круг был завершон, Ного поклонился животным в ноги и поцеловал каждого оленя в морду. И, следуя примеру тадибея, пян-хазово кружились вереницей вокруг жертвенных оленей, кланялись им в ноги и целовали в испуганные морды.

Когда все кончили целовать оленей, Ного с помощью Леру — старейшего в становище — стал затягивать на шее оленей ременный аркан.

Олени судорожно бились, поводя вылезавшими из орбит глазами; с их прокушенных розовых языков текла густая красная кровь… Однако Ного и Леру были неумолимы; их не трогал предсмертный крик задыхавшихся жертв. И задушенные олени друг за другом падали к подножью деревянных, с мрачными лицами сядаев.

Когда все олени были задушены, Ного вырезал у них сердца и положил около сядаев на шкуры песцов. Лесные люди стали жадно есть дымящееся мясо, пить горячую кровь и угощать мясом и кровью полуистлевших деревянных богов…

Несмотря на жертвоприношение, чума продолжала свирепствовать. Спустя некоторое время в становище пришли вести о падеже оленей у оленевода Сайты, кочевавшего недалеко от реки Выдр. Потом поползли зловещие слухи о падеже оленей на Беличьей реке, тундре Хоттовы и озерах Солнце-рыбы.

С каждым днем все больше приходило в становище волнующих слухов о быстро разраставшейся жадности чумы. Падеж оленей шел вдоль берегов Пура, и напрасно оленьи пастухи и оленеводы старались спасти стада, угоняя их дальше в безлесные тундры. Везде настигала оленей разъярившаяся чума…

И в середине Хорай-иры, Лебяжьего месяца, в становище Гагары собралось около двух десятков семейств оленеводов, у которых чума пожрала всех оленей. Исполняя священный закон гостеприимства, жители становища безуспешно старались прокормить пришельцев. Сетей и гимог[17]) в становище было в обрез. Пришлось плести из ивовых прутьев новые гимги и из ивовой коры, за неимением мережи, — сети. Вторично было совершено жертвоприношение, но все было напрасно.

Белка перекочевала из лесов к реке Тром-югнау. Уходил обратно в океан вонзь. Все меньше сырков и максунов попадало в гимги и сети. Все чаще приезжали с рыбной ловли мужчины с добычей, не закрывавшей даже дна обласа. Все ближе к становищу Гагары подкрадывался верный спутник чумы — голод…

Ямру решил не дожидаться встречи с голодом и в конце Лебяжьего месяца покинул становище Гагары, уехав в обдорский совет за помощью.

Близилась зима. Все дольше не расходились по утрам густые туманы. Начало заходить по вечерам долго не заходившее солнце. К этому времени Ямру снова поднялся в верховья Пура и после многих дней пути достиг истоков Надыма, впадающего в Обскую губу.

Накануне дня, когда он должен был пуститься в плавание по Обской губе на сделанном им из кедра обласе, Ямру остановился на низменном песчаном островке в устье Надыма. Вечером, жаря на углях костра застреленного лебедя, по цвету солнечного заката он узнал, что будет шторм.

Однако до «материка»[18]) было далеко, и Ямру решил рискнуть переночевать на островке. За свой опрометчивый поступок он был жестоко наказан. Ночью его разбудили рев свирепого норд-оста и грохот волн, бившихся совсем недалеко от опрокинутого вверх дном обласа, под которым он спал.

Ямру вылез из-под обласа. Сильным порывом ветра его сбило с ног. Кругом в густой, непроглядной тьме хищно выли волны, затоплявшие жалкий кусок земли, оставшийся от островка. И от торжествующего рева ветра, и волн, и от тьмы.

Ямру вдруг всем существом остро ощутил жуткую близость смерти. Но, пересилив зарождавшийся в сердце страх, он стал готовиться к борьбе за жизнь.

Когда нагоняемая ветром вода затопила островок, Ямру смело сел в облас. Весело заплясало суденышко по катившимся вперегонки на юго-запад валам. Норд-ост кидал в лицо Ямру горстями белую пену. Облас вскоре вынесло из устья Надыма в Обскую губу. Там волны были еще выше, и Ямру с ужасом почувствовал, как быстро исчезают его силы в неравной борьбе.

Несколько раз Ямру приходила в голову соблазнительная мысль бросить весло и отдаться на волю волн. Но каждый раз, когда он хотел привести эту мысль в исполнение, жажда жизни вспыхивала в нем, и он с новой силой принимался бороться с нападавшими на облас волнами.

Рассвет застал Ямру километрах в тридцати от берегов полуострова Ямала[19]). Однако вступить на родину «каменных» самоедов, носящую гордое имя Конца Земли, Ямру не пришлось.

Когда оранжевая полоска на востоке превратилась в алое, словно выкупавшееся в горячей оленьей крови, солнце, Ямру увидал на севере стройный силуэт шхуны, шедшей в Обдорск из Таза. В рубке шхуны одетый в клеенчатый плащ рулевой, старый украинец, устало вертел колесо. Рулевому до смерти хотелось спать, и, досадуя, что ему придется пробыть в рубке еще несколько часов до ближайшего становища, он бормотал себе под нос всевозможные ругательства.

Поток ругани стих лишь тогда, когда сквозь всплеск волн и ритмичный стук пароходной машины до ушей рулевого донесся человеческий крик. Опустив переднее окно рубки, рулевой стал вглядываться в бушевавшие волны.

— Ах, бисов сын, проклятая дытына! — снова полилась после минутного затишья ругань, когда он разглядел среди волн облас с сидевшим в нем человеком. — Ах, батьке его сто чертив в пузо!..

Выругавшись еще несколько раз, но уже от удовольствия, рулевой отдал в машинную приказ дать тихий ход и ударил в висевший в рубке небольшой колокол. На звон колокола выскочили заспанный капитан и несколько матросов. Узнав о причине тревоги, матросы кинулись к борту шхуны, готовясь кинуть канат. Канат был брошен метко, и взобравшийся по нем на шхуну Ямру через несколько минут сидел в кубрике и жадно пил купленный у англичан в Новом Порту коньяк прямо из горлышка фляжки. Опрокинутый облас Ямру уносило ветром далеко на запад, к берегам Ямала…

Через несколько дней, темной сентябрьской ночью, антенны обдорской радиостанции сообщали в далекий Свердловск о свирепой шутке злого духа Лон-Гата, разыгравшейся на берегах Пура…

Кеми, молодая жена горбуна Поду, сидела на снегу и тоскливо выла. Кеми хотела есть. Она не ела уже пять дней, и желудок ее властно требовал пищи. Пищи же не было, и Кеми протяжно скулила, запрокинув голову назад.

Пошла уже вторая неделя, как Кеми ушла из становища Гагары, в котором Лон-Гат собирал ясак (дань) человечьими головами. И за все это время она ничего не ела, кроме двух тощих куропаток, попавшихся в расставленные ею по берегам лесного ручья слопцы (ловушки).

Извиваясь всем телом, Кеми проползла несколько шагов по снегу. Это окончательно исчерпало запас ее сил, и она впала в полузабытье. Кеми казалась, что она доползла уже до ловушки и увидала, что в одну из них попала жирная «важенка» (самка) дикого оленя. Однако ей это нисколько не показалось странным. Лязгая зубами, как голодная собака, Кеми подползла к «важенке» и впилась ей в горло зубами…

Сильная боль вернула Кеми к действительности. В полузабытье она до крови впилась крепкими зубами в собственную руку…

Упираясь в землю руками, как тюлень-ластами, Кеми снова поползла к ручью. Первые четыре слопца оказались пустыми, около них не было даже следов куропатки. В пятом же Кеми нашла раздавленную упавшим бревном полярную куропатку. Кеми ободрала ее зубами, словно песец, и, радостно повизгивая, принялась глодать…