Николай Шахмагонов – Женщины Льва Толстого. В творчестве и в жизни (страница 41)
Повесть «Семейное счастие» стала своеобразным отражением любви к Валерии Арсеньевой.
Как-то так определилось в жизни писателя, что увлечения, ухаживания с целью женитьбы, это одно, а отношения с женщинами с известными целями – другое. Ухаживая за Валерией Арсеньевой, он одновременно встречался с женщинами, служащими для утех. Об этом немало сказано в дневнике. Впрочем, только большая, настоящая любовь может остановить и отвратить от известного рода отношений. Ну а тем более человека далеко не аскетичного характера.
В начале 1857 Лев Николаевич Толстой решил прекратить роман, который потерял для него всякий смысл. Перед отъездом за границу он отправил письмо Валерии, в котором признался: «Что я виноват перед собою и перед вами ужасно виноват – это, несомненно. Но что же делать?… Прощайте, милая Валерия Владимировна, Христос с вами; перед вами так же, как и передо мной, своя большая, прекрасная дорога, и дай Бог вам по ней прийти к счастию, которого вы 1000 раз заслуживаете. Ваш гр. Л. Толстой».
Ну вот и все… На бракосочетание Толстой так и не решился…
В конце 1857 года, когда прошло время и страсти улеглись, Лев Николаевич написал Арсеньевой уже совершенно спокойно и взвешенно из Парижа: «Письмо ваше, которое я получил нынче, любезная Валерия Владимировна, ужасно обрадовало меня. Оно мне доказало, что вы не видите во мне какого-то злодея и изверга, а просто человека, с которым вы чуть было не сошлись в более близкие отношения, но к которому вы продолжаете иметь дружбу и уважение. Что мне отвечать на вопрос, который вы мне делаете: почему? Даю вам честное слово (да и к чему честное слово, я никогда не лгал, говоря с вами), что перемене, которую вы находите во мне, не было никаких причин; да и перемены, собственно, не было. Я всегда повторял вам, что не знаю, какого рода чувство я имел к вам, и что мне всегда казалось, что что-то не то. Одно время, перед отъездом моим из деревни, одиночество, частые свидания с вами, а главное, ваша милая наружность и особенно характер сделали то, что я почти готов был верить, что влюблен в вас, но все что-то говорило мне, что не то, что я и не скрывал от вас; и даже вследствие этого уехал в Петербург. В Петербурге я вел жизнь уединенную, но, несмотря на то, одно то, что я не видал вас, показало мне, что я никогда не был и не буду влюблен в вас. А ошибиться в этом деле была бы беда и для меня, и для вас. Вот и вся история. Правда, что эта откровенность была неуместна. Я мог делать опыты с собой, не увлекая вас; но в этом я отдал дань своей неопытности и каюсь в этом, прошу у вас прощенья, и это мучает меня; но не только бесчестного, но даже в скрытности меня упрекать не следует. Что делать, запутались; но постараемся остаться друзьями. Я с своей стороны сильно желаю этого, и все, что касается вас, всегда будет сильно интересовать меня».
Говорил «постараемся остаться друзьями». Старался ли? Разве что на первых порах. Несколько раз побывал в гостях – и все, заявил: «Я никогда не был и не буду влюблен в вас. Вот и вся история».
И в завершение: «Прощайте, любезная соседка…»
Переживала ли Валерия? Трудно сказать, насколько сильно, ведь спустя год, в январе 1858 – го, она вышла замуж на орловского помещика, тоже почти что соседа своего – Анатолия Александровича Талызина, сына генерала А.И. Талызина, участника наполеоновских войн.
Отражение любви в романе «Семейное счастье»
И вот тут мы вновь возвращаемся к повести Льва Толстого «Семейное счастие». Несомненно, писатель следил за судьбой своей некогда возлюбленной, на которой он едва не женился.
Мы не будем со всеми подробности сравнивать жизнь Маши из повести и ее прототипа Валерии. Толстой писал повесть до того, как случились некоторые события в жизни Валерии Арсеньевой, ставшей Талызиной. Ее муж был человеком исключительно достойным. Он так же, как и Лев Толстой участвовал в Восточной войне (1853–1856 годов) в Крыму, где был адъютантом командующего 6 – м армейским корпусом генерал-лейтенанта Павла Петровича Липранди (1796–1864), впоследствии генерала от инфантерии.
Если бы повесть «Семейное счастие» была написана после семейных драм Валерии Арсеньевой (Талызиной), можно было бы подумать, что Лев Толстой все «списал» с этой истории. Но повесть была написана и издана хоть и после замужества Валерии, но до событий в ее семейной жизни, которые очень похожи на события, описанные Львом Толстым.
Итак, Валерия выходит замуж через год после того, как произошло прекращение отношений со Львом Толстым. Толстой же решал вопрос, быть или не быть женитьбе, очень серьезно. В повести это показано очень хорошо. В повести жених предлагает три варианта продолжения отношений, три пути, по которым могут они пойти. Толстой выбирает мягкий разрыв, его герой выбирает женитьбу. Этот выбор вряд ли имеет отношение к Талызину, там все произошло без таких эмоциональных решений. Сделал предложение – получил согласие. Валерия была готова к замужеству и стремилась к нему. А вот взгляды на семейную жизнь были у Льва Толстого ровно такие же, как у нового избранника его недавней возлюбленной, и почти такие же, как у героя повести, Сергея Михайловича.
Лев Толстой хотел видеть жену домоседкой, любительницей деревни, ну а в деревне, разве что, ее доверялась благотворительность. Хотел видеть в ней противницу светских увеселений. Так же точно смотрел на жизнь Талызин, который сразу занялся хозяйством своей супруги – свое у него было в полном порядке. Но он не нашел союзницу в Валерии. Хозяйство ее мало интересовало.
Героиня сразу после свадьбы думала: «…все, что я узнавала, было так просто и так согласно со мной. Даже его планы о том, как мы будем жить вместе, были те же мои планы, только яснее и лучше обозначавшиеся в его словах».
И он говорил ей: «После всех моих разочарований, ошибок в жизни, когда я нынче приехал в деревню, я так себе сказал решительно, что любовь для меня кончена, что остаются для меня только обязанности доживанья, что я долго не отдавал себе отчета в том, что такое мое чувство к вам и к чему оно может повести меня. Я надеялся и не надеялся, то мне казалось, что вы кокетничаете, то верилось, – и сам не знал, что я буду делать. Но после этого вечера, помните, когда мы ночью ходили по саду, – я испугался, мое теперешнее счастье показалось мне слишком велико и невозможно. Ну, что бы было, ежели бы я позволил себе надеяться, и напрасно? Но, разумеется, я думал только о себе; потому что я гадкий эгоист».
Но почему же? Сергей Михайлович, ровно как и сам автор, создавший его образ, считал себя недостойным счастья. Он считал себя, представьте, стариком. Правда, Толстой понимал, что здесь перебор, а потому героя своего все-таки сделал немного постарше себя…
Ему-то было 28, а Валерии 20! Разница всего 8 лет. Пустяки. Ныне вон можно слышать, что самая лучшая разница – 5–7 лет. И Толстой прибавляет герою лет… и потому звучит более реально, когда Сергей Михайлович заявляет:
«– У вас красота и молодость! Я часто теперь не сплю по ночам от счастья и все думаю о том, как мы будем жить вместе. Я прожил много, и мне кажется, что нашел то, что нужно для счастья. Тихая, уединенная жизнь в нашей деревенской глуши, с возможностью делать добро людям, которым так легко делать добро, к которому они не привыкли; потом труд, – труд, который, кажется, что приносит пользу; потом отдых, природа, книга, музыка, любовь к близкому человеку, – вот мое счастье, выше которого я не мечтал. А тут, сверх всего этого, такой друг, как вы, семья, может быть, и все, что только может желать человек».
Это жизненное кредо самого автора.
И поначалу в семье Маши, равно как, наверное, и в семье Валерии, все было хорошо: «Дни, недели, два месяца уединенной деревенской жизни прошли незаметно, как казалось тогда; а между тем на целую жизнь достало бы чувств, волнений и счастия этих двух месяцев. Мои и его мечты о том, как устроится наша деревенская жизнь, сбылись совершенно не так, как мы ожидали. Но жизнь наша была не хуже наших мечтаний».
Но дальше… дальше начиналось постепенно то, что предвидел Лев Толстой, то, из-за чего он и принял решение прервать отношения с Валерией.
Снова рассказ от имени главной героини Маши…
«Так прошло два месяца, пришла зима с своими холодами и метелями, и я, несмотря на то, что он был со мной, начинала чувствовать себя одинокою, начинала чувствовать, что жизнь повторяется, а нет ни во мне, ни в нем ничего нового, а что, напротив, мы как будто возвращаемся к старому». Прошла любовь? Нет!
«Я любила его не меньше, чем прежде, и не меньше, чем прежде, была счастлива его любовью; но любовь моя остановилась и не росла больше, а кроме любви, какое-то новое беспокойное чувство начинало закрадываться в мою душу. Мне мало было любить после того, как я испытала счастье полюбить его. Мне хотелось движения, а не спокойного течения жизни. Мне хотелось волнений, опасностей и самопожертвования для чувства. Во мне был избыток силы, не находивший места в нашей тихой жизни. На меня находили порывы тоски, которую я, как что-то дурное, старалась скрывать от него, и порывы неистовой нежности и веселости, пугавшие его. Он еще прежде меня заметил мое состояние и предложил ехать в город; но я просила его не ездить и не изменять нашего образа жизни; не нарушать нашего счастия. И точно, я была счастлива; но меня мучило то, что счастие это не стоило мне никакого труда, никакой жертвы, когда силы труда и жертвы томили меня. Я любила его и видела, что я все для него; но мне хотелось, чтобы видели все нашу любовь, чтобы мешали мне любить, и я все-таки любила бы его. Мой ум и даже чувство были заняты, но было другое чувство – молодости, потребности движения, не находившее удовлетворения в нашей тихой жизни. Зачем он мне сказал, что мы можем ехать в город, когда только я захочу этого? Не скажи он мне этого, может быть, я поняла бы, что томившее меня чувство есть вредный вздор; вина моя, что та жертва, которую я искала, была тут, передо мной, в подавлении этого чувства. Мысль, что я могу спастись от тоски, только переехав в город, невольно приходила мне в голову; и вместе с тем оторвать его от всего, что он любил, для себя – мне было совестно и жалко. А время уходило, снег заносил больше и больше стены дома, и мы все были одни и одни, и все те же были мы друг перед другом; а там где-то, в блеске, в шуме, волновались, страдали и радовались толпы людей, не думая о нас и о нашем уходившем существовании.