Николай Шахмагонов – Женщины Льва Толстого. В творчестве и в жизни (страница 32)

Записал: «Варенька была, глаза прекрасные, улыбка нет, нос невозможный. Хорошо сложена, неловка, должно быть умна и добра, хотя грассирует – вообще очень милое существо. Хотел бы узнать ближе».

В комментариях к Дневникам Толстого говорится: «В.С. Перфильев был женат на троюродной сестре Льва Толстого, дочери гр. Федора Ивановича Толстого-американца, гр. Прасковье Федоровне Толстой (1831–1887 г.). Василий Степанович и Прасковья Федоровна были посажеными отцом и матерью на свадьбе Толстого. Но это в будущем, а пока в дневнике мы видим частое упоминание имени Варенька. Варенька, Варвара Степановна, была родной сестрой Василия Степановича Перфильева. Год рождения неизвестен. Очевидно, она была моложе Льва Николаевича и ушла из жизни в 1890 году. Лев Толстой симпатизировал ей, о чем и свидетельствует частое упоминание в дневнике, причем всегда самого доброго свойства.

Но в мае 1856 года он, хоть и отмечал прелести Вареньки, думал только о том, как лишний раз повидать Александру Оболенскую. Вот и 24 мая отметил: «…скучал жестоко, не предвидя возможности увидеть нынче Александрин… Четыре чувства с необыкновенной силой овладели мной: любовь, тоска раскаяния (однако приятная), желание жениться (чтобы выйти из этой тоски) и – природы.

25 мая он снова сделал попытку повидать Оболенскую и для того поехал к Дьяковым.

«У А. (Александры) больна дочь. Она сказала А. Сухотину при мне, что, когда она была невестой, не было влюбленных. Мужа ее тут не было. Неужели она хотела сказать мне, что она не была влюблена в него. Потом, прощаясь со мной, она дала мне вдруг руку, и у нее были слезы на глазах от того, что она только что плакала о болезни пиндигашки; но мне было ужасно хорошо. Потом она нечаянно проводила меня до дверей. Положительно, со времен Сонечки у меня не было такого чистого, сильного и хорошего чувства. Я говорю, «хорошего», потому что, несмотря на то, что оно безнадежно, мне отрадно расшевеливать его. Писать ужасно хочется «Юность», кажется, от того, что с этим чувством она пережита».

Упомянутая в дневнике Сонечка – это детская любовь Льва Толстого. Софья Павловна Колошина. Толстой вывел ее в «Детстве» под именем Сонечки Валахиной.

(«…Поехал к Кошелеву, не застал. К Колошиным. Видел одну мать, которая окончательно мне опротивела. Несчастная Сонечка».)

И в тот же день запись, производя которую Толстой, наверное, и не думал, что случится в не таком уж далеком будущем, не думал, потому что смотрел на детей Любови Берс как на прекрасных малюток и не более того:

«Обедать опоздал к Бахметевой, чему очень рад, потому что мы приехали в Покровское с Костинькой и обедали у Любочки Берс. Дети нам прислуживали, что за милые веселые девочки, потом гуляли, играли в чехарду».

О таких вот играх Толстого с детьми, когда он им казался очень и очень взрослым, вспоминает в своих дневниках и Софья Андреевна Толстая, урожденная Берс.

А вечером – снова встреча с любовью…

«Приехал в 11 – ом в Москву к M-elle Vergani.

Ольга славная девочка. Едем завтра с Вергани. Сухотин и Оболенский звали к Дьяковым, и я был у них и три часа проговорил с Александрин, то один на один, то с мужем. Я убежден, что она знает мое чувство и что оно ей приятно. Я был счастлив ужасно…»

Итак, встреча с любовью юности. Что делать? Она замужем. Лев Николаевич не мог пойти на связь с замужней женщиной, тем более, хорошо относясь к ее мужу.

Это увлечение светское. Но ведь было и другое. Он снова окунулся в распутную столичную жизнь, снова было множество любовных встреч. Иногда он бравировал краткосрочными связями, но чаще осуждал их. Осуждал и снова оказывался в плену этих связей.

Постоянно раскаивался и предупреждал себя в дневнике:

«Смотри на общество женщин как на необходимую неприятность жизни общественной и, сколько можно, удаляйся от них».

27 мая. «Вчера написал письмо Каменской, в котором снова предлагаю услуги. […] После обеда с M-lle Vergani, которая заехала за мной, выехали.

Оболенской заезжал, и я бы мог пробыть еще вечер с Александрин. Кто знает, не было ли бы это к худшему».

Толстой всей душой рвался в Ясную Поляну, подальше от столичного разврата. И вот 28 мая отметил: «В дороге. M-lle Verg[ani], самая ощутительная деспотка, которую я видал когда-либо, как всегда бывает это с нерусскими».

Эта «деспотка» Женни Вергани, итальянка, еще в 1840 годах, когда Лев Толстой с братьями и сестрой жил в Казани, служила гувернанткой и воспитательницей Марии Николаевны Толстой. В 1850 году она перебралась к Арсеньевым, став гувернанткой и воспитательницей дочерей Арсеньева.

«Покровское. 30 Мая. Приехал в Покровское в 10 – м часу. С Валерьяном было неловко. Я все еще не понимаю его. Маша, дети ужасно милы. […] объяснился с Валерьяном, ужинал и ложусь спать. Мне что-то неловко здесь, и я чувствую, что не я в этом виноват».

Тут Лев Толстой, видимо, уже имеет ввиду начинавшийся разлад между его любимой сестрой Машей и ее супругом Валерианом.

Конечно, Толстой не мог не заметить взаимную симпатию своей сестры Маши и Ивана Сергеевича Тургенева и, находясь в Спасском-Лутовинове, откровенно написал:

«1 июня. Встал в десять, шлялся то с детьми, то с Валерьяном, то с Тургеневым, с которым купался, то с Машей. Потом катались на плоту, музицировали немного. Отношения Маши с Тургеневым мне приятны. С ним мы хороши, но не знаю от того ли, что он или я другой».

Но сам же он ни на минуту не выпускал из поля зрения молоденьких барышень.

«Были разные гости: барышня Журавлева – ужасно свежая, здоровая, 16 – ти летняя (имеется в виду девственница. У Толстого грубовато). Обедали, опять гуляли, дети меня полюбили…»

«2 июня. Встал в 11 – м часу, пошел к Маше и детям. – Очень хорошо болтали с Тургеневым, играли Дон Жуана. После завтрака пошли кататься по реке, потом обедали и разъехались. Маша с Валерьяном поехали провожать меня.

3 июня. Ясная Поляна. «…Пошлость, окружающая Машу, не оскорбляет меня…»

Почему, отчего? Загадка! Может, разгадка в поведении самой Марии Николаевны? Вспомним Пятигорские записи Толстого, касающиеся поведения сестры в том обществе, которое сложилось на курорте. Так что равнодушие Толстого к пошлости, окружающей, по его словам, сестру имеет какие-то веские причины.

Ну а у него пока мысли о женщинах, и не только о женитьбе, но и просто о знакомстве с определенными целями. Напомню… Толстому двадцать восьмой год!

Что ж удивительного, что он пишет 4 июня: «Встал в 5, гулял, признаюсь, с ужасно эротическими мыслями».

Хотелось бы, конечно, чтобы он вставал с мыслями только о литературе? Так и так, даже в Севастополе, даже на знаменитом 4 – м бастионе думал о новых своих книгах, строил замыслы, один интереснее другого. Но… Природа требовала не только сидения над рукописями.

5 июня. «…шлялся по саду со смутной, сладострастной надеждой поймать кого-то в кусту. Ничто мне так не мешает работать, поэтому решился где бы то и как бы то ни было завести на эти два месяца любовницу.

Чудесная дева русская Бегичева. Его жена – вороненок неглупый, хотя жеманный и не симпатический. Дурова? Волнует меня».

Марья Степановна Бегичева, 1833 года рождения, дочь друга Грибоедова Степана Никитича Бегичева (1790–1859), была певицей. Толстому она приглянулась не более, чем другие милые барышни.

Поиск, поиск, поиск… И все безрезультатный. Хотя ведь и не так много времени прошло с момента, когда он возвратился из действующей армии. Молод, полон сил, вполне сознает, что пора жениться, хотя бы уж для того, чтобы не «шляться» – почему-то он очень любил использовать это слово – в поисках «девок» или вызывать солдаток, то есть женщин, мужья которых были призваны в армию по рекрутским наборам.

В дневнике часто упоминается: «поехал на Грумант» или «побывал в Груманте» и в том же духе. Что же это за Грумант?

Грумант – название деревни. Но отчего вдруг столь странное название в губернии, где чаще всего встречаются такие названия как Пирогово, Уткино, Сорочинка, Скородумово, Мясновка, Лапотково, Ивановка, Спасское, Крутое?… Много названий по фамилиям помещиков, как, например, Хилково, Бибиково. А тут Грумант…

Оказывается, так назвал одну из принадлежавших ему деревень дед Льва Толстого по материнской линии генерал от инфантерии князь Николай Сергеевич Волконский (1753–1821), назначенный в царствование императора Павла Петровича военным губернатором Архангельска. Там, в краю, им управляемом, был русский поселок на Шпицбергене, названный так по поморскому наименованию Шпицбергена. Вот в память о своей службе в краю северном Волконский и назвал принадлежавший ему поселок, расположенный на реке Воронке, Грумант.

7 июня. «Проспал до 11 часов и проснулся свежий. Опять шлялся по саду, огородам и Груманту, разумеется, без успеха. Завтра иду к Гимбуту за тем же». Карл Фердинандович Гимбут (1815–1881) служил в ту пору лесничим подгородного лесничества близ Ясной поляны. У его супруги Надежды Николаевны Гимбут, урожденной Дуровой, было семь сестер. За одной из них, по всей вероятности, ухаживал Лев Толстой.

За которой? Александра родилась 25 апреля 1821 года и была старше на 7 лет, Екатерина, 1824 года рождения, на четыре, Дарья, родившаяся в 1827 году, – чуть больше чем на год, Софья – ровесница, Вера, 1835 года рождения, на семь лет моложе – ей едва перевалило за двадцать, Любови – двадцать лет (р. 17 февраля 1836 г.) и Варваре (родившейся в том же году 1 декабря) – чуть больше девятнадцати. Кого из них имеет в виду Толстой, сказать не можем.