Николай Шахмагонов – Женщины Льва Толстого. В творчестве и в жизни (страница 30)
Вполне понятно, что песня не могла быть сочинена простым солдатом. Слишком много такого, чего солдат знать не мог. Провели расследование и выяснили, кто писал. Да ведь не одна песня такая, были и еще. Ну а то, что на Крымском театре военных действий были сплошные предательства, достаточно хорошо известно. То есть, Толстой никакой напраслины не возводил. Просто он все отнес к бездарности, а на самом деле даже во главе армии, находящейся в Крыму, стоял Меншиков, масон, который действовал строго по указке своих зарубежных хозяев.
Ныне широко известна фраза: «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги». Но не все знают, что это вовсе не пословица, а строки из толстовской песни.
27 августа состоялся очередной жестокий штурм. Толстой участвовал в его отражении, а в штабе уже зрели планы, как избавиться от неудобного офицера. Известность Толстого не позволяла поступить круто. И тогда было решено направить его в Санкт-Петербург с реляцией о боевых делах.
Этой командировкой Толстой распорядился лучшим образом. Он написал «Севастополь в мае 1855 г.» и создал очередное повествование о памятных днях боев: «Севастополь в августе 1855 г.». Произведения были опубликованы в первом номере журнала «Современник» за 1856 год. Прежде Толстой подписывал свои произведения псевдонимом. Теперь же поставил полное свое имя. «Севастопольские рассказы» были тепло встречены и читателями, и критикой.
9 ноября Толстой, направленный с донесением о действиях артиллерии во время штурма Севастополя, прибыл в Петербург и остановился у Ивана Сергеевича Тургенева.
До ноября 1856 года поручик Толстой находился в столице, продолжая свою работу над новыми произведениями. Перед ним открылись две дороги – военная и литературная. Но военная репутация оказалась подмоченной «солдатскими песнями». И он решился. В ноябре 1856 года ушел в отставку.
После страды Севастопольской первая запись в дневнике сделана 21 ноября 1855 года. Лев Толстой вернулся с войны не только воином, но и писателем. Годы на Кавказе, в Кишиневе и особенно в Севастополе сделали свое дело. Он окунулся в литературное творчество по-настоящему. И первые важные встречи в столице – с литераторами.
После окончания военной кампании Толстой вернулся к мирной жизни, от которой уже до некоторой степени отвык. Та война была на окраинах – о ней говорили в столичных салонах, переживали, всяк по-своему, но она не ощущалась вдали от театров военных действий. Мы видели такие примеры и в ходе Афганской войны, и во время первой и второй чеченских кампаний. Где-то лилась кровь, а в Москве царили другие порядки. Так и в ту пору – в Санкт-Петербурге, в Москве, в других городах ничего особенно внешне не менялось, а между тем ведь в Севастополе не умолкая гремела канонада, лилась кровь, свершались величайшие подвиги. Но немало выпало их вершителям и страданий от ран. Великий Пирогов Николай Иванович не отходил от операционного стола, а в столицах знать не вылезала из балов и прочих празднеств. Но вот завершилась Крымская кампания…
Толстой быстро вошел в литературные компании, а вот в различные салоны не спешил – мешала быть там как рыба в воде природная застенчивость.
Известность была поразительной. Он вспоминал, что получал приглашения в знатные дома. Все стремились познакомиться ближе. Обсуждали, что его повести читал государь, и что даже плакал, когда читал «Детство». А впереди были публикации новых и новых рассказов. Особенно потрясали те, что посвящены Севастополю. Все искали слово правды. И вот оно пришло – это слово.
Известный романист и драматург Алексей Феофилактович Писемский (1821–1881), читая рассказы Толстого, мрачно говорил: «Этот офицеришка всех нас заклюет, хоть бросай перо…». Знаменитый поэт и редактор «Современника» Николай Алексеевич Некрасов (1821–1877) написал Толстому: «Я не знаю писателя теперь, который бы так заставлял любить себя и так горячо сочувствовать, как тот, к которому пишу…»
Тургенев с восторгом читал своим друзьям рассказы незнакомого автора… Именно к Тургеневу прямо с дороги приехал Толстой и остановился у него на квартире. Оба искренне хотели сблизиться. Но «стихии их были слишком различны».
О политических взглядах Толстого, участника Севастопольской обороны, свидетельствует такой факт, отмеченный одним из современников:
«Граф Толстой вошел в гостиную во время чтения. Тихо став за кресло чтеца и дождавшись конца чтения, сперва мягко и сдержанно, а потом горячо и смело напал на Герцена и на общее тогда увлечение его сочинениями». Современник отметил, что Толстой настолько убедительно раскритиковал злопыхательства Герцена, что в этом доме его произведения уже более никого не интересовали.
И вдруг в Петербурге Толстой встретил любовь своей юности. Сжалось сердце. Она была замужем. Имеется в виду сестра его друга Александра Алексеевна, в девичестве Дьякова, а теперь – мужняя жена Оболенская. К тому времени она была уже три года замужем, но, видно, сохранила чувства ко Льву Николаевичу, да и его чувства вспыхнули с новой силой. В дневнике он отметил, что «не ожидал ее видеть, поэтому чувство, которое она возбудила во мне, было ужасно сильно…»
21 ноября 1855 года – первая столичная запись: «Я в Петербурге у Тургенева. […] Мне нужнее всего держать себя хорошо здесь. Для этого нужно главное 1) осторожно и смело обращаться с людьми, могущими мне вредить, 2) обдуманно вести расходы и 3) работать. Завтра пишу Юность и отрывок дневника».
В начале 1856 года пришлось побывать в родных краях. Тяжело болен был брат Дмитрий. Он был при смерти. Лев Толстой пишет: «Мне ужасно тяжело. Я не могу ничего делать, но задумываю драму…»
А 2 февраля – снова Петербург. Там Толстой узнает о смерти брата. И записывает:
«…Вечером захожу к Тургеневу…». Тургенев представляется уже маститым писателем. Он на десять лет старше Толстого, почти ровно на десять лет… ему тридцать восьмой год. После встречи записывает: «Мои главные недостатки – привычка к праздности, беспорядочность, сладострастие и страсть к игре. Буду работать против них».
В этот период складывались долгие и сложные отношения с Иваном Сергеевичем Тургеневым. Дневник пестрит записями: «6 февраля. Был у Тургеневых. Почему-то стыдлив и нахален». «7 февраля. Поссорился с Тургеневым…» 19 февраля «…Обедал у Тургенева, мы снова сходимся». «12 марта 1856. С Тургеневым я, кажется, окончательно разошелся». «20 апреля. Был у […] Тургенева и очень весело болтал с ним». «25 апреля. […] Был у Тургенева с удовольствием. Завтра надо занять его обедом». «5 мая. Был обед Тургенева, в котором я, глупо-оскорбленный стихом Некрасова, всем наговорил неприятного. Тургенев уехал. Мне грустно тем более, что я ничего не пишу». «31 мая. Спасское-Покровское…В 5 – м часу утра поехал верхом к Тургеневу. Приехал в 7, его не было дома, болтал с Порфирьем и дописал в памятной книжке. Дом его показал мне его корни и много объяснил, поэтому примирил с ним. Он приехал, я позавтракал, погулял, поболтал с ним очень приятно и лег спать. Разбудили меня к обеду». «2 июня. Спасское-Лутовиново…Очень хорошо болтали с Тургеневым…»
Ну и далее в том же духе.
Сладострастие кажется непобедимым
Мирная обстановка снова вернула к постоянным размышлениям над отношениями к женщинам:
Лев Толстой писал: «Уважение к женщинам. Есть 3 рода отношений к женщинам. Одних уважаешь почему-нибудь – иногда по пустякам, за связи, к стыду – выше себя – несчастье. – Иногда любишь, ценишь, но третируешь ребенком – несчастье. Иногда уважаешь так, что больно несогласие в мнениях и хочется спорить – хорошо».
И снова погоня за женщинами: «7 февраля…у меня девка».
Но пока еще эпизодически, ведь служба не окончена. 8 февраля Толстой отметил: «Завтра на службу», а 9 февраля – «…был в Ракетном Заведении на весь день».
Но и литературная работа нарастает: «12 февраля запись: «Окончил Метель, ей очень довольны». 19 февраля: «…изучал характер русской толпы, слушающей оратора».
Впрочем, служба уже занимает совсем немного времени. А потому появляются первые оценки столичных женщин: «Моя барышня Пейкер даровита чрезвычайно, но притворно, хотя и хорошо, смеется. – Другая, отличный голос, но злоупотребляет вибрированием. Волконской хочется влюбиться, а она думает, что ей хочется, чтоб в нее влюбились».
Непросто вчерашнему армейскому офицеру, пусть даже снискавшему пока еще небольшую, но известность в литературных кругах и постепенно завоевывавшему читателей, влиться в так называемый высший свет столичного общества. Да еще такому, как Толстой, ведь он не уставал повторять в дневнике о том, что слишком скромен и нерешителен даже с провинциальными барышнями. А каково с петербургскими?!
Он ведь с весны 1851 года и по конец 1855 года, то есть без малого пять лет варился в обществе совершенно особом, отличном от общества столичного, да и вообще общества городского. Там он в грубоватом офицерском коллективе сумел утвердиться, даже постепенно начал решительно выступать против некоторых ложных устоев, против хозяйственных преступлений, как, например, обкрадывание солдат. Но здесь все по-иному. Часто гадают биографы: отчего все-таки Толстой не женился сразу, если чувствовал такую необходимость в соответствующем общении с женщиной? Да потому, что несколько робел в отношениях со светскими львицами, даже очень молоденькими, но уже прошедшими столичные университеты общения с возможными женихами.