Николай Шахмагонов – Женщины Льва Толстого. В творчестве и в жизни (страница 26)
Русские воины стойко обороняли город. Толстой писал: «То, что они делают, делают они так просто, так малонапряженно и усиленно, что, вы убеждены, они еще могут сделать во сто раз больше… они все могут сделать. Вы понимаете, что чувство, которое заставляет работать их, не есть то чувство мелочности, тщеславия, забывчивости, которое испытывали вы сами, но какое-нибудь другое чувство, более властное, которое сделало из них людей, так же спокойно живущих под ядрами, при ста случайностях смерти вместо одной, которой подвержены все люди, и живущих в этих условиях среди беспрерывного труда, бдения и грязи. Из-за креста, из-за названия, из угрозы не могут принять люди эти ужасные условия: должна быть другая, высокая побудительная причина. И эта причина есть чувство, редко проявляющееся, стыдливое в русском, но лежащее в глубине души каждого, – любовь к родине. Только теперь рассказы о первых временах осады Севастополя, когда в нем не было укреплений, не было войск, не было физической возможности удержать его и все-таки не было ни малейшего сомнения, что он не отдастся неприятелю, – о временах, когда этот герой, достойный древней Греции, – Корнилов, объезжая войска, говорил: «Умрем, ребята, а не отдадим Севастополя», – и наши русские, неспособные к фразерству, отвечали: «Умрем! ура!» – только теперь рассказы про эти времена перестали быть для вас прекрасным историческим преданием, по сделались достоверностью, фактом. Вы ясно поймете, вообразите себе тех людей, которых вы сейчас видели, теми героями, которые в те тяжелые времена не упали, а возвышались духом и с наслаждением готовились к смерти, не за город, а за родину. Надолго оставит в России великие следы эта эпопея Севастополя, которой героем был народ русский…»
В дневнике немало примеров этого мужества: «Из новостей о вылазках вот что справедливо. Вылазок было много, не столько кровопролитных, сколько жестоких. Из них замечательны две. Одна, в конце прошлого месяца, в которой взято 3 мортиры (и одна брошена между бастионом и их работами), пленный французский офицер, раненный… и много ружей; другая, в которой лейтенант Титов выходил с 2 горными единорожками и ночью стрелял вдоль их траншей. Говорят, в траншее был стон такой, что слышно было на 3 – м и 5 – м…»
В ту пору траншеи были прямые как стрела. Это и позволяло стрелять вдоль траншей, принося значительный вред. Ныне траншеи отрываются зигзагами, с таким расчетом, что осколки не могут лететь далее ближайшего изгиба. В ту пору не рассчитывали на такое оружие.
Некоторые записи в дневнике сделаны с юмором. Описывая офицерское общество – вновь ведь пришлось войти в новый коллектив – Толстой шутя отметил: «Общество артиллерийских офицеров в этой бригаде, как и везде. Есть один, очень похожий на Луизу Волконскую (в Луизу Волконскую Толстой был влюблен, когда она была еще в девичестве Трузсон.
Эта оценка необыкновенно точна, ибо все три военачальника считаются подлинными руководителям Севастопольской обороны и героями этой обороны.
Выдающийся военный инженер Эдуард Иванович Тотлебен (1814–1884) был назначен главным начальником оборонительных работ в Севастополе. Это он возводил укрепления по чертежам и планам императора Николая I. Участвовал в Кавказских войнах 1848 г.; во время Дунайской войны в 1854 г. состоял при военном инженере К.А. Шильдере и исполнил несколько важных и рискованных его поручений. Интересно, что со знаменитым Эдуардом Ивановичем Тотлебеном, руководившим инженерными работами в Севастополе, император познакомился летом 1853 года, когда тот был еще капитаном. Случилось это в лагере под Петергофом при весьма пикантных обстоятельствах. Н.Д. Тальберг описал тот случай: «Тотлебен руководил практическими работами. Государь нередко посещал лагерь своих гвардейских саперов и следил за ходом занятий. Однажды он давал указания, каким образом нужно продолжать занятие атакованного наружного укрепления крепостного форта. Тотлебен, не смущаясь, не согласился с высказанным им, и объяснил, как он намерен решить рассматриваемый вопрос. Присутствовавшие были поражены его смелостью, Государь же внимательно выслушал и согласился с ним».
Император не терпел лесть и подобострастие. Он уважал тех, кто мог смело высказывать свое мнение в его присутствии, даже если оно не совпадало с государевым, но могло способствовать лучшему решению того или иного дела.
В начале 1854 года граф Тотлебен был направлен в главную квартиру Дунайской армии, где служил порученцем генерал-адъютанта Шильдера. Когда Шильдер выбыл из строя по ранению, Тотлебену было поручено заведовать всеми инженерными работами. Затем он был переведен в Севастополь, где назревали серьезные боевые дела.
Укрепления были построены своевременно.
Назвал Толстой в дневнике и адмирала Владимира Ивановича Истомина (1811–1855), участника Наваринского сражения 8 октября 1827 года и Синопской битвы 18 ноября 1853 года. Он, как и Павел Степанович Нахимов, был душою обороны Севастополя и погиб 7 марта 1855 года на Камчатском редуте.
5 (17) октября 1854 года началась первая бомбардировка Севастополя. С моря огонь по городу открыли 1340 корабельных орудий, с сухопутного направления – 120 орудий. Противостояли им всего 268 орудий. Численное превосходство врага было подавляющим.
Тем не менее расчеты союзников на то, что им удастся произвести артиллерийскую подготовку штурма, провалились. Русские артиллеристы отвечали редко, да метко. Многие вражеские корабли получили серьезные повреждения и отошли на расстояние, которое не позволяло им вести эффективный огонь. Не справились с задачей и артиллеристы сухопутных войск. Командование союзников не решилось отдать приказ на штурм.
Но что же делали наши сухопутные войска под командованием Меншикова? Они особой активности не проявляли и в боевое соприкосновение с союзниками не вступали, однако приблизились к Севастополю и заняли позиции на Мекензиевых высотах. Лишь 13 (25) октября Меншиков, получив подкрепления из России, принял решение атаковать передовые части англичан в Балаклавской долине. Благодаря мужеству и отваге русских солдат и офицеров, удалось захватить часть вражеских редутов и разгромить английскую кавалерию. Эта победа заставила союзников снова отказаться от штурма города. Однако Меншиков действовал нерешительно, а победа без развития успеха серьезного значения иметь не могла. В результате противник взял реванш 24 октября (5 ноября) в Инкерманском сражении. Союзники, в свою очередь, тоже не решились развить успех, прочувствовав на себе мужество, отвагу и стойкость русских воинов. На штурм они не отважились и приступили к длительной осаде. Дипломаты же попытались, опираясь на успехи начала кампании и удачной высадки в Крыму, решить политические задачи путем переговоров. Они преследовали главную цель – запретить России иметь флот на Черном море, лишить протектората над Молдавией и Валахией и доступа к устью Дуная.
Штурма ждали. И потому, когда 12 ноября перебежал к нашим солдат иностранного легиона, Толстой записал с его слов, каковы были планы неприятеля: «Он (солдат) говорил, что 25 (по европейскому календарю.
23 ноября. Эски-Орда. «16 я выехал из Севастополя на позицию. В поездке этой я больше, чем прежде, убедился, что Россия или должна пасть, или совершенно преобразоваться. Все идет на выворот, неприятелю не мешают укреплять своего лагеря, тогда как это было бы чрезвычайно легко, сами же мы с меньшими силами, ниоткуда не ожидая помощи, с генералами, как Горчаков, потерявшими и ум, и чувство, и энергию, не укрепляясь, стоим против неприятеля и ожидаем бурь и непогод, которые пошлет Николай Чудотворец, чтобы изгнать неприятеля. Казаки хотят грабить, но не драться, гусары и уланы полагают военное достоинство в пьянстве и разврате, пехота – в воровстве и наживании денег…»
Здесь может показаться, что Толстой сгущает краски, но, увы, это не совсем так. Операция на Крымском театре военных действий держалась на мужестве солдат и офицеров младшего звена. Что же касается старшего командования, то лучшие из лучших погибали на бастионах, а худшие из худших, подобные Меншикову, наживались на войне, обкрадывали армию и всячески подыгрывали неприятелю.
Что касается дисциплины, то она моментально падает, как только в войсках понимают, что кругом измена, а не понимать этого было невозможно. Взять хотя бы обеспечение Меншиковым благоприятных условий высадки агрессоров в Евпатории и снабжении их запасами хлеба, будто случайно там позабытых. Он избавил войска вторжения от необходимости занимать десантные суда перевозкой продовольствия. Не случайно разместил склады в Евпатории, удобной для высадки десанта, а не где-то в отдалении от моря.