Николай Шахмагонов – Женщины Льва Толстого. В творчестве и в жизни (страница 25)
А дальше фраза, под которой может подписаться любой из нас и сегодня: «Не может быть, чтобы при мысли, что и вы в Севастополе, не проникли в душу вашу чувства какого-то мужества, гордости и чтоб кровь не стала быстрее обращаться в ваших жилах…»
Одна только мысль об этом необыкновенном городе вызывала и вызывает чувство гордости за великую нашу державу, выстоявшую во многих войнах, отразившую несчитанное количество нашествий шакальих стай Запада.
Но одно дело рассказ – произведение уже выверенное, уже продуманное, сюжетно выстроенное, другое – первые впечатления от того, что молодой офицер увидел в городе.
23 ноября 1854 года Лев Толстой записал в дневнике: «16 я выехал из Севастополя на позицию. В поездке этой я больше, чем прежде, убедился, что Россия или должна пасть, или совершенно преобразоваться. Все идет на выворот, неприятелю не мешают укреплять своего лагеря, тогда как это было бы чрезвычайно легко, сами же мы с меньшими силами, ни откуда не ожидая помощи, с генералами, как Горчаков, потерявшими и ум, и чувство, и энергию, не укрепляясь, стоим против неприятеля и ожидаем бурь и непогод, которые пошлет Николай Чудотворец, чтобы изгнать неприятеля».
Он описывал то, что видел, когда прибыл в город: «На набережной шумно шевелятся толпы серых солдат, черных матросов и пестрых женщин. Бабы продают булки, русские мужики с самоварами кричат: сбитень горячий, и тут же на первых ступенях валяются заржавевшие ядра, бомбы, картечи и чугунные пушки разных калибров. Немного далее большая площадь, на которой валяются какие-то огромные брусья, пушечные станки, спящие солдаты; стоят лошади, повозки, зеленые орудия и ящики, пехотные ко́злы; двигаются солдаты, матросы, офицеры, женщины, дети, купцы; ездят телеги с сеном, с кулями и с бочками; кой-где проедут казак и офицер верхом, генерал на дрожках. Направо улица загорожена баррикадой, на которой в амбразурах стоят какие-то маленькие пушки, и около них сидит матрос, покуривая трубочку. Налево красивый дом с римскими цифрами на фронтоне, под которым стоят солдаты и окровавленные носилки, – везде вы видите неприятные следы военного лагеря. Первое впечатление ваше непременно самое неприятное; странное смешение лагерной и городской жизни, красивого города и грязного бивуака не только не красиво, но кажется отвратительным беспорядком; вам даже покажется, что все перепуганы, суетятся, не знают, что делать. Но вглядитесь ближе в лица этих людей, движущихся вокруг вас, и вы поймете совсем другое. Посмотрите хоть на этого фурштатского солдатика, который ведет поить какую-то гнедую тройку и так спокойно мурлыкает себе что-то под нос, что, очевидно, он не заблудится в этой разнородной толпе, которой для него и не существует, но что он исполняет свое дело, какое бы оно ни было – поить лошадей или таскать орудия, – так же спокойно, и самоуверенно, и равнодушно, как бы все это происходило где-нибудь в Туле или в Саранске. То же выражение читаете вы и на лице этого офицера, который в безукоризненно белых перчатках проходит мимо, и в лице матроса, который курит, сидя на баррикаде, и в лице рабочих солдат, с носилками дожидающихся на крыльце бывшего Собрания, и в лице этой девицы, которая, боясь замочить свое розовое платье, по камешкам перепрыгивает чрез улицу».
Впечатления выверены, они не так сумбурны, как в дневнике и значительно более оптимистичны, хотя рассказ написан, хоть и еще в Севастополе, но уже весной – 25 апреля 1855 года, когда стало ясно, что удержать Южную (Корабельную) сторону становится все труднее и труднее. Да и город выглядел совсем иначе, нежели в декабре 1854 года.
В декабре еще город жил хоть и прифронтовой, но довольно бойкой жизнью.
«Пройдя церковь и баррикаду, вы войдете в самую оживленную внутреннею жизнью часть города. С обеих сторон вывески лавок, трактиров. Купцы, женщины в шляпках и платочках, щеголеватые офицеры – все говорит вам о твердости духа, самоуверенности, безопасности жителей.
Зайдите в трактир направо, ежели вы хотите послушать толки моряков и офицеров: там уж, верно, идут рассказы про нынешнюю ночь, про Феньку, про дело двадцать четвертого, про то, как дорого и нехорошо подают котлетки, и про то, как убит тот-то и тот-то товарищ».
И снова обстановка позволяла совершать грехи, за которые Лев Толстой давно и безуспешно ругал себя. Карты… Еще была обстановка, позволявшая ринуться в этот дикий омут. С горечью он признавался: «В Симферополе я проиграл последние деньги в карты, а теперь живу с батареей в татарской деревне и испытывая только теперь неудобства жизни».
Никаких особых неудобств, как видим, Толстой прежде не испытывал. Сносным было проживание и на Кавказе, и особенно в Молдавии.
Впрочем, и в Крыму жизнь налаживается. Ведь, во-первых, на театре военных действий всегда есть направления главные, где жарко, и направления второстепенные, где тише и спокойнее.
26 ноября запись: «Живу совершенно беспечно, не принуждая и не останавливая себя ни в чем: хожу на охоту, слушаю, наблюдаю, спорю. Одно скверно: я начинаю становиться, или желать становиться, выше товарищей и не так уже нравлюсь».
Гордыня? Да, конечно, литературные успехи выделяют его из среды. Следующая запись 7 декабря: «5 был в Севастополе, со взводом людей – за орудиями. Много нового. И все новое утешительное. Присутствие Сакена видно во всем. И не столько присутствие Сакена, сколько присутствие нового Главнокомандующего, не уставшего, не передумавшего слишком много, не запутавшегося еще в предположениях и ожиданиях. – Сакен побуждает, сколько может, войска к вылазкам. (Я говорю – сколько может, ибо побуждать действительно может только Меншиков, давая тотчас награды – чего он не делает.) Представления, выходящие через 3 месяца, действительно ничего не значат для человека, всякую минуту ожидающего смерти. А уж человек так глупо устроен, что, ожидая смерти, он ожидает и любит награду. – Сакен сделал траншейки перед бастионами. Но Бог знает, хороша ли эта мера, хотя она и доказывает энергию. Говорят, одну такую траншейку из 8 человек сняли [?], но главное, чтоб вынести днем из траншей этих раненых, надо другим рисковать быть ранеными. Траншеи эти без связи с бастионами, отдалены от них больше, чем от работ неприятеля. Сакен завел порядок для относу раненых и перевязочные пункты на всех бастионах. Сакен заставил играть музыку. Чудо, как хорош Севастополь».
Да, вот эта музыка военных оркестров потрясла воображение Льва Толстого. Эпизодом, связанным с нею, завершается первый рассказ цикла – «Севастополь в декабре месяце»: «Уже вечереет. Солнце перед самым закатом вышло из-за серых туч, покрывающих небо, и вдруг багряным светом осветило лиловые тучи, зеленоватое море, покрытое кораблями и лодками, колыхаемое ровной широкой зыбью, и белые строения города, и народ, движущийся по улицам. По воде разносятся звуки какого-то старинного вальса, который играет полковая музыка на бульваре, и звуки выстрелов с бастионов, которые странно вторят им».
И эта картинка дана писателем после рассказа о боевой жизни, о работе госпиталей, в которых страдание и боль людей. Это завершение, а предваряют его размышления о великом подвиге русского народа: «Итак, вы видели защитников Севастополя на самом месте защиты и идете назад, почему-то не обращая никакого внимания на ядра и пули, продолжающие свистать по всей дороге до разрушенного театра, – идете с спокойным, возвысившимся духом. Главное, отрадное убеждение, которое вы вынесли, – это убеждение в невозможности взять Севастополь, и не только взять Севастополь, но поколебать где бы то ни было силу русского народа, – и эту невозможность видели вы не в этом множестве траверсов, брустверов, хитросплетенных траншей, мин и орудий, одних на других, из которых вы ничего не поняли, но видели ее в глазах, речах, приемах, в том, что называется духом защитников Севастополя».
Действительно, в апреле Толстой, когда писал эти строки, был уверен, что Севастополь сдан не будет, и он не был сдан, что бы там ни говорили о сдаче города прозападные историки. Была оставлена не под давлением противника, а по приказу командования Южная, или Корабельная сторона. Оставлена, когда защищать ее уже не было никакого смысла – она была превращена в руины, да и руины были настолько разбиты артиллерийским огнем, что не представляли каких-либо укрытий. На Северной стороне Севастополя русские войска встали твердо, и у врага даже мыслей не было о форсировании бухты, разделяющей стороны, и попытке овладеть городом полностью. Тем, кто твердит о сдаче Севастополя, видимо, не известен план строительства города-крепости, изложенный создателем его генерал-фельдмаршалом светлейшим князем Григорием Александровичем Потемкиным. Потемкин писал императрице Екатерине Великой, что занятие одной из сторон бухты, то есть только части города, не даст врагу никакого успеха, поскольку залив – именно так именовалась Севастопольская бухта в письме – окажется под огнем артиллерии с другого берега. И укрепления были сооружены именно с таким расчетом, чтобы противник не мог воспользоваться даже овладением частью города.