Николай Шахмагонов – Женщины Льва Толстого. В творчестве и в жизни (страница 23)
Толстой неоднократно отмечал в дневнике, что переживает за Севастополь, что его тревожат события, которые развертываются в районе города-крепости. К сожалению, к тому, что создал Потемкин, мало что добавилось за последующие годы. Сначала не до того было. И даже такой замечательный самодержец, как Павел Петрович, питая не слишком добрые чувства к Потемкину, не понял, сколь важна черноморская твердыня. Александр Первый и вовсе не интересовался обороной России. А Николай Первый вынужден был решать множество важнейших вопросов внутренних, а потому доверился лжедипломатам типа «австрийского министра русских иностранных дел», как его называли в ту пору – Нессельроде.
Враги России сумели внушить государю, что никакая война не грозит нам. А некто Канкрин даже отговорил от строительства железной дороги в Крым. Ведь важность железных дорог была оценена не сразу. Ну а враги России старались из всех сил, чтобы император не понял необходимости провести магистраль в этот важный регион. Даже построили потешную железную дорогу в Царское Село и все сделали так, что она действительно выглядела сооружением для потехи.
Но я несколько отвлекся… Лев Толстой был далек от размышлений о стратегии подготовки к войне. Он пока еще, как младший офицер, мыслил даже не на оперативном, а на тактическом уровне. Талант писателя не предполагает наличие безусловного таланта полководца – это разные вещи. Среди писателей немало военных, но среди писателей нет полководцев. Ближе всех к рангу военачальника стоял Денис Давыдов, дослужившийся до чина генерал-лейтенанта. В литературе его достижения в военном деле слишком упростили, превратив великолепную идею создания армейских летучих отрядов в обычное партизанское движение. Что хоть и близко внешне, но далеко не одно и то же.
Толстой просто служил, а командир невысокого ранга не стремится вникать в оперативные планы, поскольку это, во-первых, невозможно из-за недостатка информации, а во-вторых, бессмысленно. Лев Толстой был командиром взвода – по-разному назывались должности, но суть одна: взвод – это, как правило, два орудия, взвод решает задачи, как правило, в составе батареи. Должность командира батареи, командира роты – особая должность. В советское время роту и батареи считали центром воспитательной работы. Едва ли по сути что-то было иначе прежде и что-то изменилось после разрушения советской власти. Рота – это компактное, обособленное проживание личного состава. Если есть казарма – в казарме, если в населенном пункте, на постое, тоже создавались условия, чтобы роты или батареи были собраны так, чтобы личный состав находился под постоянным вниманием командира. Возможно, кого-то удивит, что Лев Толстой мог позволить себе писать книги, вычитывать корректуры, которые иногда удавалось прислать ему издателям. Если бы он был командиром батареи, наверное, времени оставалось бы неизмеримо меньше. А тут командир батареи занимается и снабжением, и питанием, и размещением, и многими другими вопросами, а командир взвода только обучением. Насколько сам Лев Толстой был подготовлен теоретически, остается только гадать – никакого специального образования он не получил. Ну а учился сам, где с помощью старших, где самостоятельно, уже в боевой обстановке. А наука артиллерийская далеко не проста. Ведь надо знать орудия, надо уметь ухаживать за ними, поправлять недостатки, а главное, стрелять в цель.
Но основы знаний Толстой получил и мог позволить себе заниматься вещами посторонними. Он оценивал обстановку, но не всегда верно.
21 октября записал: «Много прожил я жизни в эти дни. Дела в Севастополе все висят на волоске».
Волнует его и вопрос личного проекта журнала: «Пробный листок нынче будет готов…» и он опять мечтал ехать.
Ну и опять о своих грехах: «Я проиграл все деньги в карты». Из чего следует очередное «заклинание»: «Важнее всего для меня в жизни исправление от лени, бесхарактерности и раздражительности».
И лишь 2 ноября 1854 года в Одессе он делает запись, посвященную боевым действиям в Крыму, и впервые не говорит о своих недостатках, а лишь беспокоится, успеет ли принять участие в обороне города. Он делает вывод, который впоследствии станет основой основ нравственного характера его батальных произведений: «Велика моральная сила Русского народа. Много политических истин выйдет наружу и разовьется в нынешние трудные для России минуты. Чувство пылкой любви к Отечеству, восставшее и вылившееся (из) несчастий России, оставит надолго следы в ней. Те люди, которые теперь жертвуют жизнью, будут гражданами России и не забудут своей жертвы. Они с большим достоинством и гордостью будут принимать участие в делах общественных, a энтузиазм, возбужденный войной, оставит навсегда в них характер самопожертвования и благородства».
И волнения истинного патриота, такого, каким он показал себя еще в самом своем детском сочинении, дарованном Татьяне Александровне Ергольской: «Я не успею приехать раньше 5 – го, но мне чудится, что я еще не опоздаю».
20 сентября. «Утро хлопотал о деньгах и переводе». А между тем 13 (25) сентября 1854 года в Севастополе было объявлено осадное положение. Этот день считается началом 349 дневной героической обороны города.
Против Русского гарнизона Севастополя, насчитывавшего 18 тысяч солдат и матросов, союзники сосредоточили 60 тысяч человек. Общая же численность войск союзников в Крыму была доведена до 120 тысяч.
Севастополь был подготовлен к обороне со стороны моря. Его прикрывали 13 береговых батарей. Но союзники уже имели на вооружении паровые корабли, более маневренные и подвижные. Опасаясь их прорыва на внутренний рейд, в результате чего гарнизон оказался бы полностью отрезанным, командованием было принято решение перегородить вход в бухту. С этой целью были затоплены 5 из 14 парусных линейных кораблей и 2 из 7 парусных фрегатов. Остальные корабли принимали участие в обороне своими орудиями.
Французский главнокомандующий, узнав о затоплении флота, вспомнил 1812 год и воскликнул: «Это начало Москвы!» Интересно, вспомнил ли он, чем окончилось вступление Наполеона в Москву?
Союзники, однако, не решились наступать на город с севера, поскольку в этом случае на их фланги и тыл могли воздействовать основные силы русских войск. Они предприняли глубокий обход и через Инкерман подошли к городу с юга. Англичане заняли Балаклаву, а французы – Камышовую бухту.
Государь же, правильно оценив, что судьба войны теперь решается в Крыму и не просто в Крыму, а именно в Севастополе, отправил в эту славную русскую твердыню своих младших сыновей Николая и Михаила. Великий Князь Николай Николаевич по прибытии в Севастополь обнял Тотлебена и сказал: «Государь приказал мне вас поцеловать!»
Но вести из Крыма были неутешительными. 31 октября Государь писал: «Не унывать… Скажите вновь всем, что я ими доволен и благодарю за прямой Русский дух, который, надеюсь, никогда в них не изменится. Пасть с честью, но не сдаваться и не бросать…». А 23 ноября он признавался в письме: «Хотелось бы к вам лететь и делить участь общую, а не здесь томиться беспрестанными тревогами всех родов».
Севастополь оказался в критическом положении. Однако союзники некоторое время медлили и не решались сразу начать штурм. Между тем начальником обороны города 8 (20) сентября был назначен контр-адмирал В.А. Корнилов, а начальником обороны Малахова кургана – контр-адмирал В.И. Истомин. Эскадрой командовал вице-адмирал П.С. Нахимов. Они начали деятельную подготовку к обороне города и с помощью населения сумели в кратчайшие сроки создать по чертежам Государя семикилометровый оборонительный рубеж с восемью бастионами и промежуточными укреплениями.
А между тем Лев Толстой все-таки добился перевода и отправился в Крым. Его путь лежал через Одессу. Там он узнал новые факты о боевых действиях в Крыму.
2 ноября 1854. Одесса: «Со времени десанта англо-французских войск, у нас было с ними 3 дела. Первое, Алминское, 8 сентября, в котором атаковал неприятель и разбил нас, 2 – е, Дело Липранди 13 сентября, в котором атаковали мы и остались победителями, и 3 – е ужасное дело Даненберга, в котором снова атаковали мы и снова были разбиты. Дело предательское, возмутительное. 10 и 11 дивизия атаковали левый фланг неприятеля, опрокинули его и заклепали 37 орудий. Тогда неприятель выставил 6000 штуцеров, только 6000 против 30 тысяч. И мы отступили, потеряв около 6000 храбрых. И мы должны были отступить, ибо при половине наших войск по непроходимости дорог не было артиллерии и, Бог знает почему, не было стрелковых батальонов. Ужасное убийство. Оно ляжет на душе многих! Господи, прости им. Известие об этом деле произвело впечатление. Я видел стариков, которые плакали навзрыд, молодых, которые клялись убить Даненберга. Велика моральная сила Русского народа. Много политических истин выйдет наружу и разовьется в нынешние трудные для России минуты. Чувство пылкой любви к отечеству, восставшее и вылившееся несчастий России, оставить надолго следы в ней. Те люди, которые теперь жертвуют жизнью, будут гражданами России и не забудут своей жертвы. Они с большим достоинством и гордостью будут принимать участие в делах общественных, a энтузиазм, возбужденный войной, оставит навсегда в них характер самопожертвования и благородства.