Николай Шахмагонов – Женщины Льва Толстого. В творчестве и в жизни (страница 13)
Офицерская жизнь беспокойна. Она еще более беспокойна там, где и без того покоя не жди. Прибыли, осмотрелись, вернее, осмотрелся брат. И вдруг – назначение в небольшой поселок Старый Юрт, что близ Горячеводска.
Поселок, основанный в 1705 году близ Грозненской крепости, находился на вероятных путях набегов коварных горцев. В письме Татьяне Александровне Ергольской (1792–1874), своей троюродной тетке Лев Толстой рассказал о Старом Юрте: «Едва приехав, Николенька получил приказ ехать в Староюртовское укрепление для прикрытия больных в Горячеводском лагере… Николенька уехал через неделю после своего приезда, я поехал следом за ним, и вот уже три недели, как мы здесь, живем в палатках, но так как погода прекрасная и я понемногу привыкаю к этим условиям, мне хорошо. Здесь чудесные виды, начиная с той местности, где самые источники; огромная каменная гора, камни громоздятся друг на друга; иные, оторвавшись, составляют как бы гроты, другие висят на большой высоте, пересекаемые потоками горячей воды, которые с грохотом срываются в иных местах и застилают, особенно по утрам, верхнюю часть горы белым паром, непрерывно поднимающимся от этой кипящей воды. Вода до такой степени горяча, что яйца свариваются (вкрутую) в три минуты. В овраге на главном потоке стоят три мельницы одна над другой. Они строятся здесь совсем особенным образом и очень живописны. Весь день татарки приходят стирать белье и над мельницами, и под ними. Нужно вам сказать, что стирают они ногами. Точно копающийся муравейник. Женщины в большинстве красивы и хорошо сложены. Восточный их наряд прелестен, хотя и беден. Живописные группы женщин и дикая красота местности – прямо очаровательная картина, и я часто часами любуюсь ею».
В «Казаках» Лев Толстой подробно описал те места, в которых ему довелось служить: «Вся часть Терской линии, по которой расположены гребенские станицы, около восьмидесяти верст длины, носит на себе одинаковый характер и по местности, и по населению. Терек, отделяющий казаков от горцев, течет мутно и быстро, но уже широко и спокойно, постоянно нанося сероватый песок на низкий, заросший камышом правый берег и подмывая обрывистый, хотя и невысокий левый берег с его корнями столетних дубов, гниющих чинар и молодого подроста. По правому берегу расположены мирные, но еще беспокойные аулы; вдоль по левому берегу, в полуверсте от воды, на расстоянии семи и восьми верст одна от другой, расположены станицы. В старину большая часть этих станиц были на самом берегу; но Терек, каждый год отклоняясь к северу от гор, подмыл их, и теперь видны только густо заросшие старые городища, сады, груши, лычи и раины, переплетенные ежевичником и одичавшим виноградником. Никто уже не живет там, и только видны по песку следы оленей, волков, зайцев и фазанов, полюбивших эти места».
Вскоре после рейда, в котором довелось участвовать в качестве добровольца, Толстой подал прошение о поступлении на военную службу. Прошение было принято, но ему указали солидный перечень документов, которые необходимо предоставить для решения вопроса. Тогда-то он и оказался в Пятигорске, городе, тесно связанном с Михаилом Юрьевичем Лермонтовым.
Видимо, именно в то время он наслушался всяческих бредней и пасквилей, порочащих имя поэта, именно тогда нашлись заинтересованные лица, убедившие его в невиновности Мартынова. Годы спустя Лев Николаевич принимал у себя в Ясной Поляне сына коварного убийцы. Сын же всю жизнь свою посвятил клевете на Лермонтова и обелению своего отца.
Пять месяцев Лев Толстой жил в Пятигорске, пять месяцев гулял по парку «Цветник», заглядывал в грот Лермонтова и грот «Дианы», понимался по каскадной лестнице к Академической галерее, охотился в лесных чащах, которыми поросли склоны горы Машук. Старожилы показывали место «дуэли Лермонтова», точнее, не место, а места, поскольку так следствие и не пришло к точному определению, где же все-таки произошло убийство. Да и как определить, если мнимые секунданты, названные Мартыновым впопыхах уже после убийства, так и не смогли показать, где же состоялась «дуэль», путались в своих ролях и в том, на чем добирались на склон Машука.
Долгими вечерами Толстой работал над новыми своими произведениями. Он замыслил большой роман, который представлялся ему в четырех частях – «Детство», «Отрочество», «Юность» и «Молодость». Работа шла споро. Писать о мирном времени в сложной обстановке – ведь и Пятигорск находился не так уж далеко от линии огня – было приятно. Хоть и в Пятигорске не было комфортных условий, а все же спокойнее жилось даже в простой крестьянской избе. Вдохновляло то, что ведь и Лермонтов создавал здесь свои произведения, причем создавал их далеко не в фешенебельных гостиницах.
Осенью Льва Николаевича пригласили на экзамены в Тифлис. Переезд, сложный переезд, волнения, ответы на поставленные вопросы. Толстой с задачей справился и вскоре был зачислен юнкером в четвертую батарею 20 – й артиллерийской бригады, в которой и начинал свою добровольную боевую деятельность. Вернулся на берег Терека и обустроился в станице Старогладовской.
К лету 1852 года он завершил «Детство», первую книгу автобиографической тетралогии. Она известна нам как трилогия, потому что четвертую книгу романа «Четыре эпохи развития» Лев Толстой так и не написал.
Об этом он сообщил в январе 1852 года из Моздока своей троюродной тетке Татьяне Александровне Ергольской: «Пройдут годы, и вот я уже не молодой, но и не старый в Ясном – дела мои в порядке, нет ни волнений, ни неприятностей; вы все еще живете в Ясном. Вы немного постарели, но все еще свежая и здоровая. Жизнь идет по-прежнему; я занимаюсь по утрам, но почти весь день мы вместе; после обеда, вечером я читаю вслух то, что вам не скучно слушать; потом начинается беседа. Я рассказываю вам о своей жизни на Кавказе, вы – ваши воспоминания о прошлом, о моем отце и матери; вы рассказываете страшные истории, которые мы, бывало, слушали с испуганными глазами и разинутыми ртами. Мы вспоминаем о тех, кто нам были дороги и которых уже нет; вы плачете, и я тоже, но мирными слезами… Я женат – моя жена кроткая, добрая, любящая, и она вас любит так же, как и я. Наши дети вас зовут “бабушкой”; вы живете в большом доме, наверху, в той комнате, где когда-то жила бабушка; все в доме по-прежнему, в том порядке, который был при жизни папа, и мы продолжаем ту же жизнь, только переменив роли; вы берете роль бабушки, но вы еще добрее ее, я – роль папа, но я не надеюсь когда-нибудь ее заслужить; моя жена – мама…»
Но пока Лев Толстой находился на Кавказе, где принимал участие в боевых действиях, а потому в любую минуту его грандиозные планы на будущее семейное и будущее творческое могла оборвать вражья пуля. Его первые опыты жизни и любви не сделали жизнь настолько привлекательной, чтобы опасаться за нее. Конечно, пройдут годы, и эти представления изменятся, но пока вот так писал он в своем дневнике: «Надо признаться, что одно из главных стремлений моей жизни было увериться в чем-нибудь твердо и неизменно. Неужели с годами рождаются и сомнения? В дневнике я нашел много приятных воспоминаний – приятных только потому, что они воспоминания. Все время, которое я вел дневник, я был очень дурен, направление мое было самое ложное; от этого из всего этого времени нет ни одной минуты, которую бы я желал возвратить такою, какою она была; и все перемены, которые бы я желал сделать, я бы желал их сделать в самом себе.
Лучшие воспоминания мои относятся к милой Волконской…»
Вот тут у читателя, вполне естественно, возникнет вопрос, что за воспоминания и относятся ли они к Кавказу. Ведь в книге освещается тема любви, а тут такие слова о Волконской. Обратимся же к этой милой незнакомке…
Волконская и Болконские
Это было перед Кавказом…
1851 год. 20 марта. Лев Толстой, которому шел двадцать третий год, приехал из Ясной Поляны в Москву и записал в дневнике, что прибыл туда с тремя целями: «1) Играть. 2) Жениться. 3) Получить место. Первое скверно и низко, и я, слава богу, осмотрев положение своих дел и отрешившись от предрассудков, решился поправить и привести в порядок дела продажею части имения. Второе, благодаря умным советам брата Николеньки, оставил до тех пор, пока принудит к тому или любовь, или рассудок, или даже судьба, которой нельзя во всем противодействовать. Последнее невозможно до двух лет службы в губернии, да и, по правде, хотя и хочется, но хочется много других вещей несовместных; поэтому погожу, чтобы сама судьба поставила в такое положение».
Словом, из намеченного удалось выполнить лишь первое – играть. Вот и запись соответствующая, датированная 24 марта. Среди прочих развлечений записано: «У Волконских был неестествен и рассеян и за 1000 засиделся до часу (рассеянность, желание выказать и слабость характера)…»
Вот и появляются Волконские, именно не одна Волконская, а Волконские.
И все, более о них ни слова. 5 апреля Толстой был уже в Пирогово, но если всякие разговоры о женитьбе прекратил, то о службе продолжал думать, хотя и записал на следующий день: «Ничего не исполнил», и далее, после описания всяких житейских событий, вывод: «Ничем лучше нельзя узнать, идешь ли вперед в чем бы то ни было, как попробовать себя в прежнем образе действий. Чтобы узнать, вырос или нет, надо стать под старую мерку. После четырех месяцев отсутствия я опять в той же рамке. В отношении лени я почти тот же. Сладострастие то же. Уменье обращаться с подданными – немного лучше. Но в чем я пошел вперед, это в расположении духа…»